I'm the baddest

Наверное, когда всё в жизни идёт очень хорошо, это надоедает. Иного объяснения произошедшему Пауль дать не мог. Две недели, которые они с Рихардом провели под одной крышей, были довольно сложными и странными, начиная бесконечными подколками мужчины и заканчивая трудной дорогой в университет, но тем не менее скучно не было ни минуты. Отсутствие телевизора и интернета Пауль перестал замечать уже на третий день их жизни вместе; Рихард умудрялся постоянно чем-то заниматься на протяжении вечера (днём он отсыпался, пока Пауль был на парах), в основном какой-то странной херней, несущей в себе минимум полезного, вроде разборки-сборки притащенной со свалки техники и вырезания из древесной коры оберегов в скандинавском стиле, которые он потом толкал простакам на рынке. Пауль почти всегда участвовал в этом, научился настраивать струны гитар, которые иногда приносили Рихарду его знакомые, сочинял с ним странные, но раздирающие душу своей искренностью песни, вместе с мужчиной разрисовывал из баллончика предназначенную для этого стену (в коридоре квартиры, чёрт возьми), и вообще практически не скучал. Тем временем границы морали Пауля всё стирались и стирались. Одной из капель, смывающих меловый край между его личными «можно» и «нельзя», было то, что однажды Рихард потащил его в тату-салон, а Пауль и не сопротивлялся почти. Он даже великодушно позволил своему другу, который почти на коленях ради этого валялся, самому выбрать дизайн временной татуировки для него. В общем, вышел Пауль оттуда со стоном облегчения, с искусанными губами, держа руки вытянутыми вперёд и тихо шипя от боли: на внутренних сторонах предплечий у него появились слова, «Восставший из мёртвых» на правой руке и «Киса» на левой. Более бредовой идеи для тату Пауль ещё не слышал, и ужасно жалел, что пошёл на поводу своего долбанутого друга, зато Рихард аж пищал от восторга и всё время заставлял его закатывать рукава, чтобы было видно надписи. Спасибо хоть смоются через месяц, как обещал мастер. Рихард вообще часто чудил. Почти каждую ночь​ они мотались по городу, пили и общались с довольно-таки подозрительными личностями. Хоть Пауля и задевало то, что Рихард продолжал в обществе своих знакомых делать вид, что они впервые друг друга видят, но вскоре привык и к этому. Ему было так легко и весело, как будто на тех крышах и с этим человеком он обрёл наконец себя, ту забитую и потерянную во времени часть души, без которой он не чувствовал себя целым. И всё-таки, наверное, у них всё было слишком хорошо. Две недели спустя вторжения Пауля в квартиру Рихарда, когда они сидели за столом после ужина, что-то случилось, и Рихард, мгновенно похолодевший и переставший улыбаться, вдруг приказал ему уходить. Пауль сидел и молча моргал, глядя на него. Тот, в свою очередь, смотрел на столешницу, и вся его словно окаменевшая фигура говорила, что его слова — не очередная глупая шутка. — Что? — вырвалось у Пауля. — Я сказал, убирайся. — не дав ему и секунды прийти в себя, повторил Рихард, не поднимая глаз. Скрещенные на груди руки казались грубо выточенными из гранита. — Но… Я… Я не понимаю… Рихард поднял голову, и Пауль тут же осекся: взгляд не обещал ничего хорошего. Парнишка прекрасно знал, на что тот способен в ярости, и злить его не собирался, потому торопливо поднялся с дивана: — Да, хорошо, я… — Как можно быстрее. — кажется, он вовсе не размыкал челюстей, когда говорил это. Холодные злые глаза, точь-в-точь как тогда, в их первую встречу, но на этот раз без капли насмешки или садистского веселья. Что-то было не так, причем ужасно не так. Пауль собрался с силами и сел обратно, стискивая кулаки. — Почему вы это делаете? Что я сделал… — начал он на одном дыхании, скопив все остатки смелости и гордости. Однако вся его сила воли рассыпалась в пепел в следующую секунду, когда Рихард, не дав ему договорить, резко ударил по столу кулаком, так, что пустые тарелки жалобно звякнули. Пауль подпрыгнул и замолчал, на мгновение от ужаса его взгляд расфокусировался, а после от выброса адреналина обострился так, что он видел даже мельчайшие капельки пота на лбу прожигающего его злобными глазами мужчины. Сердце остановилось на долгий миг. — Пошёл вон. — тем же до безумия спокойным тихим голосом произнёс Рихард, и Пауль, не колеблясь, выскользнул из-за стола. Это была не шутка; полчаса спустя за Паулем и его чемоданом действительно захлопнулась дверь. Буквально как тогда, когда он на эмоциях эпично сбежал со съемной квартиры; и сейчас, ровно как в том случае, он также не мог вернуться. Вот только если в случае с вредной старухой-хозяйкой Пауль остался виноват сам, тут он даже не знал причины, по которой его вдруг вышвырнули на улицу, как надоевшего котёнка. Впрочем… надоевший котёнок… Следующие двенадцать часов прошли как в тумане; в фильмах в такие моменты звуки отключают, оставляя грустную фортепианную музыку или унылый шум дождя, а действия героя почти не различимы за эффектами дрожания камеры и фильтрами всяких там загадочных и печальных туманов; он помнил, как добрался до старой квартиры, как удивилась старуха, увидев его на пороге, как выскочил в коридор Алёша и порывисто обнял, повторяя какие-то изумлённые ругательства. Пауль не воспринимал их вопросы, отвечал односложно и часто невпопад. Прямо в прихожей вытащил из кармана сумки несколько мятых купюр и сунул в руки хозяйке, а после молча оттащил чемодан в комнату и упал на кровать. Просто не держали ноги. Даже куртку снимать пришлось лёжа и бездумно бросать на пол, не меняя положения тела. Алёша за его спиной что-то говорил, что-то спрашивал, даже повышал голос, пытаясь докричаться, вызвать хоть какую-то реакцию, но Пауль просто тупо пялился в стену широко распахнутыми глазами и медленно дышал, вслушиваясь в шуршащую в ушах несуществующую вату, которая заботливо оберегала его от внешнего мира. Вскоре он уснул. Через двенадцать часов, ранним утром, он уже сидел на кухне при включенном свете, с чашкой плохого чая в руках, и смотрел в темноту за окном. Дневной город ещё спал, жители ночного как раз разбредались по своим норам, предчувствуя рассвет. Идиллично. От вчерашней апатии не осталось и следа; мозг Пауля, отдохнувший за ночь без снов, трезво и стремительно сортировал мысли и воспоминания. «Было бы неправильно искать решение прежде проблемы». — рассуждал он в каком-то упоении, не отрывая глаз от холодного стекла и чувствуя себя прямо как на экзамене. — «Тем не менее, самой проблемы как таковой нет. Когда-нибудь это должно было случиться, и я это знал не хуже самого Рихарда. Однако почему тогда это изгнание меня так задело? Да, неожиданно, да, грубо. Но ведь „неожиданность“ и „грубость“ всегда были самым прямым и точным описанием этого человека. Я понимал, что это случится, и всё-таки вчера меня это шокировало. Почему?» Ответа молодой психолог не знал. Решение проблемы, когда проблемы нет, ему не нужно, значит, всё? Конец этой главы? Он ярко представил себе крупные ножницы портного, одним лязгом лезвий разрезающие целый пучок натянутых цветных нитей. Рихарду просто надоело, и он принял решение. Взял ножницы и перерубил все нити, связывающие его с Паулем. В один чёртов вечер! А как же его тяга всё портить и развращать? Неужели Пауль уже достаточно, на его взгляд, испорчен, и теперь можно отпускать порочного недоанархиста в свободное плавание? Пауль задумался, быстро проанализировал свою жизнь последние несколько недель… Бред какой-то. Его только начавшей гнить души явно не было бы достаточно Рихарду. Или он подыскал замену? Чашка дрогнула в руках, но Пауль сдержался. «Никаких эмоций», — всегда твердил один его преподаватель. А Пауль сейчас как раз нарушал это основное рабочее правило всех психологов. В какой момент вообще его прямая цель, научная работа, превратилась в образ жизни? Да ещё такой? Научный руководитель на этой неделе уже просил принести ему хотя бы наброски работы — а Пауль технически ещё даже не начинал. За прошедшие четыре месяца всё, что он успел сделать, — погрузиться с головой в исследуемую сферу. Однако ни понять, ни хотя бы охватить взглядом все её тайные скрытые уголки не сумел. А ведь влияние окружения является одним из основных аспектов описания личности с психологической точки зрения. Психологический портрет и без того сложная штука, настоящая шкатулка с двойным дном и сотней замочков на ящичках, в одном (или даже нескольких) из которых скрывается какая-нибудь оса. А психологический портрет бродяги-анархиста, которого ничто не связывает с приличным обществом? Кто может понять психологию человека другой сферы жизни? Кто может понять Рихарда, у которого наверняка в его мифической медкнижке затесался какой-нибудь диагноз, вроде биполярного расстройства или расщепления личности, который хотя бы наполовину может объяснить последовательность реакций в его мозгу? Безумие какое-то, если честно. С самого начала это было безумием. Ну не может порядочный студент понять взрослого мужчину-маргинала, промышляющего воровством! На это не хватит и десятилетия наблюдений и кропотливого разбора биографии испытуемого, что уж говорить о нескольких месяцах? На что Пауль вообще надеялся? Он встал и шагнул к окну, подняв голову, разглядывая чёткий прямой край крыши дома напротив. Несомненно, он вынес из этого общения опыт: узнал много нового о молодёжи и их пристрастиях, заглянул за игрушечную сцену «Приличного общества», где за занавеской царило веселье и пьянство… и перестал бояться высоты. Но не получил ни одного вразумительного ответа, а только пополнил свой список вселенских вопросов. Например, что их всё-таки связывало? Но нет, сейчас не об этом. Пауль глубоко вздохнул, отводя взгляд от крыши. Эта странная глава его жизни и правда закончилась. Практику закончили, переходим к теории. У него накопилось безумно много дел, которые нужно решать. Сейчас, по крайней мере, его никто не будет отвлекать и можно будет спокойно заняться зубрежкой. «Может», — подумал он напоследок, отходя от окна, прежде чем окончательно запереть в своём сознании ящичек мыслей с ярлыком «Ночи на крышах» и вернуться к своей старой жизни. — «Может, на будущем курсе мне объяснят, что это был за странный разрыв. Может, я пойму, что именно я сделал не так. А сейчас я оставлю эти мысли, ведь это не важно, хоть я и лгу сам себе. Я просто их оставлю, прямо сейчас» И он действительно их оставил. *** В январе он неожиданно для потока, и особенно — для себя, начал встречаться с одногруппницей. Раньше Мари Браун была для него, наверное, подругой, не очень близкой, но типа «очень хорошей знакомой», что ли; ещё с первого курса повелось, что они всегда садятся вместе на групповых занятиях, иногда созваниваются по поводу домашнего задания и даже делятся друг с другом ответами на контрольных. Два отличника-тихони. Почти никто, кроме Мари и Алёши, не спрашивал Пауля, почему он пропускал пары и выглядел таким невыспавшимся и даже как будто побывавшим в драке. После разрыва (Паулю почему-то ужасно нравилось это слово, хоть оно и отдавало какой-то пошлятиной) с Рихардом парень наконец взялся за ум и принялся усердно восстанавливать свой какой-никакой авторитет в глазах сокурсников и преподавателей (Мари была одним из пунктов его плана — на влюблённость, насколько он знал, можно списать всё, вплоть до прогулов и постоянной тоски). Но все его попытки совершенно явно вводили окружающих в недоумение, впрочем, это и не странно — Пауль спокойно мог, забывшись, выдать в середине своей речи крепкое ругательство, также он вдруг перестал держать своё мнение при себе, хотя раньше из него было слова не вытащить, а ещё неожиданно для всех совершенно потерял страх, который ещё весной был его вечным спутником, перед быдлом факультета. Так что, чтобы столь откровенно не палиться, он сначала позвал Мари пройтись после успешно сданного зачёта, потом ещё раз, потом пригласил гулять во внеурочное время, и примерно на третье такое свидание предложил ей полноценно встречаться. Мари тоже была почти не искушенной в делах любовных, как и он сам, так что реакция была бесценной: ужасное смущение вперемешку с безумной радостью. Как-то сразу об этом прознали на потоке, и парочка Ландерс-Браун стала достоянием общественности на почти две недели. Пауль, у которого отношений было раз-два и обчелся, плохо себе представлял, что ему теперь делать со своей новоиспечённой девушкой, но вздохнул с облегчением, когда увидел, что Мари сама-то не понимает, как ей себя вести, и по обоюдному согласию они продолжили общаться как друзья-отличники. Просто статус немного подновили, как говорится. Впрочем, этот статус, а ещё сессия, с лихвой помогали ему быстрее прощаться с мыслями о Рихарде. Вечерами Пауль, правда, был вынужден возвращаться к воспоминаниям о прогулках по крышам и о повадках ночных жителей города — когда занимался своей курсовой. Дело шло медленно и словно бы обходными путями: Пауль всё ещё не находил в себе силы думать о произошедшем как о работе, как о научном опыте, и часто обнаруживал, что, отвлекшись от работы, подолгу сидит и рисует на полях блокнота человеческие фигуры, бездумно и довольно пессимистично закрашивая их чёрной пастой. Однажды поздно ночью он даже проснулся, довольно-таки бодрый, и в полной темноте потянулся за штанами, чтобы одеться и отправиться на крышу. Правда, когда он нашарил одежду, его как током ударило и он, словно ошпаренный, отдернул руку, удивлённо хлопая глазами и оглядываясь, словно не понимая, что произошло. Утром он решил, что с него хватит, и, пропустив ради этого первую пару, заскочил в библиотеку универа, где взял стопку справочников. За скупыми статьями провёл время до самой перемены, до болезненного целеустремленно выискивая способ изменить заводские настройки своего мозга и заставить его воспринимать полную событий осень как практику, а не часть жизни. Он понимал, что это превращается в навязчивую идею, и всеми силами старался от этого избавиться. «Психику решил наебнуть?» — почти услышал он насмешливый голос, но отмахнулся: не до этого. Решение должно быть. Рихард — только наглядный пример тёмной, мрачной, загадочной, свободной личности. Пауля не должна волновать его судьба, его решения, — их отношения складывались на весьма призрачной, почти взаимной симпатии, а не на линии «пациент-доктор». Практика закончилась, значит, нужно вылить свой опыт на бумагу, сделать выводы и успешно забыть об этом случае. Они ведь даже друзьями не были! Он должен забыть, и тогда всё вернётся на круги своя. И всё-таки даже там, на лавочке недалеко от библиотеки, с потрёпанным справочником в руках, Пауль-тихий-студент чувствовал в своей душе робкое, но нарастающее и набирающее силу копошение инородного тела, опухоли, выросшей там из свободы, пива и таблеток, — то, он не сомневался, был Пауль-Киса, который тоже жаждал жизни. Он просился наружу, просился в ночь, на холодную крышу, он просил алкоголя и секса, но парнишка душил любые его порывы, повторяя про себя как безумец: «нельзя, нельзя, нельзя, я должен забыть». На пару он пришёл молчаливым и печальным, не поздоровался даже с Мари и сел за дальнюю парту, где вытянул руки на столешнице и впервые за месяц, затаив дыхание, закатал рукава. Надписи уже почти смылись, но ещё можно было разобрать буквы. «Восставший из мёртвых. Киса». Значит ли это, что Рихард остался доволен порцией гнильцы, которую оставил на память о себе в Пауле? Неужели то, кем стал Пауль, можно назвать восстанием из мёртвых? Это чувство некой свободы, какие-то позывы отторжения? Пауль ожил, проснулся, вырвался из плена общества? Нет. Это ведь не так, верно? Пауль чуть усмехнулся, не обращая внимания на то, что пара уже началась. Он принялся ожесточенно ковырять надписи, надеясь, что так они быстрее сойдут. Не вырвался из общества, так? Не сумел освободить свою душу, свой разум? Остался тем же забитым ребёнком, который не в состоянии бороться с естественным отбором? Не откололся, не смог заставить себя отказаться от удобств и общения? Так?! Он расчесывал кожу всё сильнее, хоть она уже зудела и начала краснеть. Теперь он понимал. Понимал, и очень хорошо. Как до него сразу не дошло? Пусть он пресекал все мысли о Рихарде на корню, он должен был сразу понять, почему мужчина в один вечер бросил все попытки. Пауль слишком слабый. Слабый и всё. Не подходящая кандидатура, чтобы пытаться изменить его, сделать достойным маргиналом, достойным и морально сильным бродягой. Рихард понял это и самым честным и искренним способом оставил все попытки — никакой столь нелюбимой им фальши в его «убирайся» не было. Он оставался собой даже в моменты глубочайшего разочарования. Пауль скреб руки всё сильнее, вгоняя ногти в кожу. Надписи начали слезать вместе с эпидермисом, оставляя мелкие ноющие ссадины. Татуировки редко отображают истинную сущность своего владельца. В случае Пауля — вообще не отображают. Никакой он не восставший из мёртвых и никакой он не киса. Надо было набить «Мелкий хиляк», или «Слабо умный» (именно так, в два неутешительных слова), и не временную, а настоящую. Потому что это — это! — в нём неизменимо. А не то, что пытался изменить Рихард. От надписей на его руках к концу пары остались только зудящие и очень ноющие красные пятна. Пауль раскатал и опустил рукава, скрывая позорные следы своего смытого прошлого, а на перемене, как ни в чем не бывало, подошёл к Мари и начал с ней непринуждённый разговор. *** Такой символический разрыв со стиранием остатка временных татуировок успокоил бы его нервы надолго. Может, даже навсегда. Люди любят символы, приписываемые абстрактным вещам — если ты сожжешь валентинку, подаренную бывшим любимым человеком, то он перестанет являться к тебе во снах. Если ты уничтожишь надписи на твоих руках, которые напоминают тебе о твоей так и не раскрывшейся реальной сущности, то и этот страшный зверь в твоей душе никогда не найдет дорогу наружу. Но зверь, носящий слишком милое и слишком пошлое для его ипостаси имя, всё равно нашёл потайную дверцу, из тех, что прячутся в закоулках разума и запираются на ключ эмоциями. Пауль был очень эмоционален в глубине души, и зверь ликовал: дверь открылась, и он снова мог бежать по лабиринту к свежему ночному воздуху, по пути задевая хлестким хвостом воспоминания, в том числе морально-эстетические и… тактильные. Но что открыло эту символическую дверь? Что случилось, почему Пауль-тихий-студент упустил на минутку руль, низко для психолога поддавшись первобытным чувствам? Его рука, держащая ладонь шагающей рядом Мари, разжалась. Девушка удивлённо подняла на него взгляд, замолкая, а Пауль молча смотрел вперёд, в толпу людей в зимних куртках. В любом сумраке, даже при свете одних лишь тусклых холодных звёзд он всегда мог узнать эту фигуру в пальто. Сейчас, при свете дня, это вовсе не составило труда. Но когда он моргнул, наваждение как-то глупо, как в фильме, пропало; никакого пальто, одни безвкусные шубы и толстые куртки. Ничего, никого, кто мог бы привлечь его внимание. Так почему же… Почему… Зверь по имени Киса царапал изнутри его грудную клетку, и Пауль осознал, что ему следует как можно скорее записаться на приём к психиатру.