Пылают сердцами влюблённые ночи

      Солнечные лучи путаются в ядовито-апельсиновых прядях, пробиваясь сквозь них и ударяя в кофейные глаза. Марк щурится настолько, насколько возможно и до безумия красиво улыбается.       Какое-то гадкое насекомое. Иен ненавидит их, а Югём докучает, бесстрашно схватив это чудище, и подносит его прямо к лицу старшего. Ему уже порядком не смешно, а Киму очень даже весело наблюдать за сверкающими пятками двадцати трёх летнего хёна.       — Югём-а, ты достал! — Вопит старший, а Югёма это ещё больше забавляет, подвигая на преследование трусливого Марка.       Отпустив натерпевшуюся саранчу или кузнечика, кто их разберет, Ким уверяет Иена, что он больше не будет его ничем пугать, и после сотого «Да, правда-правда!», обнимает старшего, заглядывая в округлённые от испуга глаза.       — Ой, фу, убери, ты в ней держал это адское создание. — Брезгливо морщится Марк, когда Югём тянется ладонью к его порозовевшей щеке.       Ким послушно опускает руку, ласково и нежно улыбаясь — умиляясь...       Отстранившись, Марк шагает вперёд, пристально смотря на землю. Увидев то, что желал увидеть, Туан подбегает и присаживается на корточки. Глубоко вдохнув, он срывает несколько веточек свежей лаванды и поспешно встаёт, направляясь к младшему. Всучив «букетик» в чужую ладонь, Марк довольно улыбается и, бросив нелепое «Теперь можешь прикасаться», убегает вперёд по полю.       — Как девчонка, ей-богу. — Усмехается Югём, и мысленно продолжив «...вроде бы я младшенький», срывается за Иеном.       Догнав и завалив красноволосого на спину, Ким зависает над ним, всматриваясь из-за солнца в чистые янтарные глаза. Через мгновения Югём прячет веточки лаванды в чужой нагрудный кармашек, и приближается к точёному, бескровному лицу. Марк чувствует горячие губы поверх своих и закрывает глаза, запоминая вкус, мгновения, ощущения...       Мерзкий звон. Иен распахивает глаза и врезается взглядом в белый потолок. Раздражённо нащупав на тумбе телефон, Туан отключает будильник и переворачивается на бок. В сознание выплёскиваются ярко-оранжевые вспышки волос, нежно-фиолетовые пятна лаванды, в груди собирается тепло и аромат лавандового лета, а за окном снежными хлопьями злодейка зима.       Двухместная кровать отдаёт холодом пустой квартиры, рядом покоится одинокая подушка, и Марк болезненно вздыхает, пропуская через лёгкие маленькие иголочки, что изо дня в день растут в геометрической прогрессии, не давая нормально спать, есть, и в целом — жить... Каждая иголка — минута без него, зарождающаяся в сердечной мышце и оседающая где-то на задворках избитого воспоминаниями разума.       Бесконечные и унылые восемьдесят два дня без звонкого смеха, пухлых губ и беспрестанных танцев. Холодные и пустынные восемьдесят два утра без рыжеволосого чуда под боком. Тревожные и одинокие восемьдесят две ночи без робкого «Хён, включи свет, мне страшно».       Очередной вздох, ленивое потягивание и снова вздох. Потерев глаза, Марк ведёт ладонью по белоснежной простыне и ныряет под подушку, выуживая из-под неё нежно-розовую футболку. Уложив вещь под щёку, Иен вдыхает родной запах парфюма и упоительно прикрывает глаза. Такой как и ненавистные восемьдесят два дня назад. Футболка лежит, оставленная хозяином, после злополучной фразы «Я улетаю». Стеклянные глаза, закушенная губа, беспокойные пальцы, вцепившиеся в подушку, и просто молчание в ответ. Марк лишь бросил вдогонку «Пока» и оставил первый красный крестик на календаре. Привычка — держать плохие эмоции в себе. Югём так и не отучил.       Туан задаётся вопросом «На кой чёрт я включал будильник?» и недовольно хмурится, прожигая взглядом в ни в чём не повинной стене дырку. Тонкие пальцы напряжённо сжимают розовую ткань, и Марк тихо рычит, когда входящее сообщение разрезает безупречную тишину. Нехотя перевернувшись на другой бок и медлительно взяв телефон, он опускает шторку уведомлений и врезается в лаконичное «Прилетаю в 19:00. Встречай!»       Сердце замирает, лёгкие сжимаются, и Марк теперь знает зачем включал будильник.       Белоснежные хлопья врезаются в холодные стёкла, налипая на пластмассовую раму, и из-за серой тучки показывается тусклое зимнее солнышко, заглядывая в окна домов. Ласковый луч скользит по лаковой фоторамке и падает на стекло, освещая немного потускневшие веточки лаванды.       Марк где-то между «Мне многое необходимо сделать» и катастрофическим «Я ничего в этом мире не успею». Через час он разрывается между тестом для кексов и приготовлением вкуснейшего мяса, а ещё через часа три, Марк самодовольно расставляет тарелки и оценив приготовленные блюда, летит в душ. Через полтора часа, с иголочки одетый Туан, спускается по лестнице вниз и садится в вызванное такси. Томительные два часа до аэропорта, минут двадцать до прибытия рейса и рыжая макушка, появляющаяся из-за угла. Не будь черты, которую встречающим нельзя пересекать, Марк бы уже летел на всех парах, врезаясь в желанное тело и обнимая его до хруста костей.       Ещё пару метров, несколько мгновений и он рядом — такой родной, такой любимый, такой тёплый, несмотря на зиму. Крепкие объятия, беспокойное сердцебиение, обветренные губы на щеке и полагающееся «Как же я скучал» вместо «Привет» или «Здравствуй». Блестящие чёрные глаза, такие как и прежде, дарящие в одном взгляде всё, начиная от нежности и заканчивая мучительницей любовью. Они только в одном зрительном контакте уже где-то между томным поцелуем и непристойными касаниями, под белой просторной футболкой. Югём тихо шикает, когда Марк по своей ребяческой привычке начинает тихо лепетать дурацкие «Югём-оппа» и прочие девчачьи штучки, от которых по спине табун мурашек, а на щеках предательский румянец.       — Господи, ну, вокруг же люди. — Молит Ким, но его не слышат, или же просто игнорируют.       — Это тебе за насекомых. — Довольно шепчет Марк и, отобрав у младшего одну из сумок, ускоряется, утягивая за собой уставшее тело.       «Дома кексики и мясо», «Я постелил новое постельное бельё», «Я купил парочку новых суккулентов», «В холодильнике твоё любимое вино» и сотня прочих «Что я делал пока тебя не было»       Снег без устали падает на уставший от зимы город и как же хочется, чтобы пришла весна, прикоснулась нежными пальцами к уснувшей природе, разбудила замёрзшие деревья, кусты и цветы, растопила сердца и чувства.       «В этом году весна пришла раньше». Для кого-то...       Тихий шёпот, сладкие из-за сахарной пудры губы, вкусные кексы, Марк тёплые, как у самой весны, пальцы, скользящие по впалому живот и горячее дыхание, оставляющее конденсатом на шее «люблю». Бредовые «скучал», «страдал», «ждал», «томился», «любил, люблю и буду» тиражом в сотню слов и фраз. Югёма опять передёргивает, но на этот раз приятно и сладостно, что слушать хочется дольше и больше.       Желанное, податливое тело, высокое «Марк» из цветущих алым цветом губ, молочная кожа под острыми пальцами и неизменное «Мой» жадным рыком из туановских уст. «Больше не отдам» и властный взгляд, впивающийся в глубокие чёрные омуты. Красные следы от шеи к уху, ненасытные губы, блуждающие в поисках нетронутой кожи и размеренные толчки, срывающие сладкие стоны.       Марк забыл рассказать и забыл как следует поцеловать. Проворный язык, пробирающийся меж чужих губ и в миг поднимающиеся веки. Густые ресницы дрожат и в глазах вопрос. Иен улыбается в поцелуй и отрывается.       — Да, я пробил уздечку. — Закусывая губу, кротко произносит Марк.       Пауза, тишина и выжидающий взгляд. Югём смущён и растерян, голова не способна что-либо обдумывать и из искусанных губ доносится тихое «Потом». Требовательные ручонки притягивают к себе горячее тело и осипшее «Ну, же» раздаётся над раскрасневшимся ухом Туана.       Нежные и одновременно ненасытные касания, несообразная речь, пылкие поцелуи, размеренные движения, срывающиеся на бешеные и где-то в эпилоге вспышки, разницей в одиннадцать секунд.       Рядом не пустует холодная простынь, скомканная пушистая подушка покоится под рыжеволосой головой и непроглядную тьму разбивает робкое «Хён, включи свет, мне страшно».       Утро встретит теплом от тела рядом, и зимнее солнце вновь выглянет из-за тучи. Солнечные лучи путаются в ядовито-апельсиновых прядях, пробиваясь сквозь них и ударяя в кофейные глаза. Марк щурится настолько, насколько возможно и до безумия красиво улыбается.