Демоны берут верх

      Аарон давно привык к тому, что никто из окружающих, за редким исключением в виде Дэйва, не знает и не понимает его. Честно говоря, он не особенно к этому и стремился. Незачем подчиненным знать о слабостях начальника, сыну – о хладнокровности отца. И все-таки, Аарона всегда удивляло, если вдруг обнаруживалось, что окружающие также не понимали и других. Даже профайлеры, проводящие вместе так много времени, умудрялись друг друга не знать. Впрочем, Морган был прав, сказав когда-то «Если вы будете знать все, что останется только для меня?».       Личное пространство. Почти эфемерная категория, также недостижимая, как, пожалуй, «свобода». Игрушечные, не существующие слова для тех, кто выбрал для себя охоту на психопатов. Личное пространство – желание оберегать свои секреты, ревностная охрана своих внутренних демонов. Это становилось, наверное, особенно важно, когда речь шла о Риде. О мальчике, который не выносит прикосновений, чужих открытых взглядов, близости любого рода. Мальчике, которому кажется, что эмоций на самом деле не существует, что они не больше, чем гормональные всплески в крови, а значит, их можно не учитывать.       Людям было просто и даже приятно верить маске странного гения, открывающей рот лишь для того, чтобы выдать очередную порцию статистики или умную и верную теорию. Для Аарона Рид был загадкой. Порой ему хотелось спросить «Не оттого ли ты так много читаешь, что хочешь найти простое и правильное описание каждой эмоции, разложить ее на элементы и, наконец, понять, что это такое?» Рид, пусть глубоко внутри, но все же что-то чувствовал, знал, что другие тоже что-то чувствуют, но никак не понимал. И это его, ясное дело, выводило из равновесия. Для него существовали только факты, действия, результаты, причины. Не оттенки печали, не неясные побуждения, не страсти.       Аарон не удивился бы, если бы узнал, что в глубине души Рид думает, что любовь давно пора отнести к заболеваниям, жгучую страсть – к девиациям. Аарон вообще мало, чему удивился бы, если речь шла о Спенсере – слишком сильно тот удивлял его каждую секунду самим фактом своего вот такого странного существования в мире.       Мальчик, пьющий кофе таким сладким, что вкуса не разобрать. Мальчик, который не может спать. Мальчик, обреченный запоминать каждый пиксель увиденного. Мальчик, убегающий от страшной болезни и не уверенный, что распознает, когда сойдет с ума. Мальчик, который хочет быть нормальным так сильно, что готов, наверное, на сделку с дьяволом. Мальчик, который вошел в разворошенную душу Аарона и поселил там таких демонов, о которых тому раньше даже думать не приходилось.       Аарону казалось, что он сходит с ума. Одержимость Ридом пропитала его насквозь и отравила. Даже Дэйв вот уже несколько месяцев деликатно молчал, боясь встревожить осиное гнездо, гудящее желанием и чем-то еще, гораздо более терпким и тягучим.       Аарон знал так много, что это пугало его – знал, как Спенсер размешивает кофе; как водит пальцами по страницам, читая – сканируя – книги; как точит карандаши; как отклоняется и почти делает неосознанный шаг назад, когда кто-то протягивает ему руку; как хмурится, раздумывая; как спит в самолете, подперев щеку рукой… Тысячи наблюдений, миллионы неотрывных взглядов складывались в мозаику, открывали Аарону глубину его привязанности. Он хорошо контролировал себя, не высказывал ни словом, ни интонацией того, что чувствовал, но все никак не мог перестать смотреть, запоминать, впитывать в себя Спенсера.       Он изучил мельчайшие подробности. С трепетом хранил самые интимные из них – как Спенсер отдувает со лба пряди; как касается кончиком языка карандаша; как краснеет его шея, если подойти к нему слишком близко; как порой от духоты его кардиганов и джемперов на висках у него выступают капельки пота; как он кусает свои и без того припухшие губы, когда не может найти ответ.       Все это сливалось в единые потоки жарких картинок в воображении, в спазматические, горькие оргазмы в душевых отелей по всей стране, в вой внутренних демонов, в простое в своей катастрофичности признание – это не кончится. Аарон многое отдал бы за то, чтобы хотеть только лишь тело Спенсера – в этом не было бы ничего страшного или непоправимого, но, к сожалению, он жаждал гораздо-гораздо большего. Самого Спенсера. Сколько раз он, забывшись и позволив фантазиям все-таки затанцевать перед глазами, осознавал, что главную роль в его воображаемом обладании Ридом играл не секс, а простая человеческая близость. Единство. Родство. Поделенная на двоих реальность.       Спустя столько времени Аарон вдруг осознал, почему только ему нужны были от Росси бесконечные секс-марафоны. Дэвид же всегда хотел поговорить, полежать в полумраке, не размыкая сплетенных рук, провести вместе простой и спокойный вечер. И теперь Аарону нестерпимо хотелось извиниться перед другом-бывшим-любовником. Только вот он давно уже не был достаточно пьян, чтобы найти в себе силы для этого.       Рид плакал по ночам. Аарон всегда знал это. Сложно скрыть что-то от профессионального мозговскрывателя, тем более – если ночуешь с ним в одних отелях. Рид плакал по ночам, а оттого по утрам выглядел бледнее обычного. Контактные линзы никак не хотели вести себя прилично и не причинять боли воспаленным глазам – Рид то и дело тянулся пальцами, чтобы поправить, но одергивал себя. А еще по утрам Рид говорил тише и медленнее обычного и был чуть больше, чем всегда, растерян, словно не сразу понимал, где он, что он делает, и кто с ним разговаривает…       Аарон всегда знал – давно сложил воедино эти кусочки достаточно простой даже для непрофессионала мозаики. Но знание – это просто сухое складирование информации в мозгу, регистрация факта. Стать свидетелем того, о чем ты знал – вот реальное знакомство с правдой.       Команда ОАП расследовала убийство в маленьком городке на севере. Город был пыльным и вечно сонным, люди – улыбчивыми, но настороженными, а отель – дешевым, холодным и грязным. Аарону казалось, что ветхий потолок вот-вот рухнет на него, а стены, сложившись домиком, довершат эту прелестную картину. На улице протяжно выла собака и хозяин отеля то и дело, видимо, оказываясь вырванным из сна, пьяно вскрикивал, чтобы она заткнулась. Аарон старался не двигаться, потому что кровать нещадно скрипела, а постельное белье было сырым и неприятно касалось кожи. Словом, Аарон чувствовал на себе все «прелести» урезанного бюджета, маленьких городков и трезвости одновременно. Уснуть при таком раскладе было просто невозможно.       В момент, когда он почти задремал, его внимание привлек характерный звук. Аарон даже дернулся было, чтобы встать с кровати, но сонный мозг все же сообразил, что его ребенка в этом богом забытом месте быть не может… Кто-то плакал в соседней комнате. Нет, не «кто-то». Определенно Рид. Плакал тихо, пытаясь сдержаться. Нервно. Беззащитно. Вовсе не так, как рыдают, когда хотят привлечь к себе внимание, или дать выход чувствам. Нет. Так, как плачут, закусив край одеяла или собственный кулак, потому что больше нет сил.       Аарон сел на краю кровати. На горизонте издевательски занимался рассвет, и комната теперь была подсвечена уродским сероватым светом, будто делающим ее еще более остроугольной и сырой. Спать хотелось нечеловечески, но этот плач, этот тихий зов на помощь за стеной вырывал сердце Аарона из груди.       Он встал, не включая свет, нашарил на стуле брюки, натянул их, почему-то стараясь не бряцать пряжкой ремня, потом набросил рубашку поверх майки, в которой спал, не глядя, сунул ноги в туфли и вышел в коридор. Дверь в номер Рида была совсем близко. Обыкновенная такая деревянная дверь, покрашенная в дешевый зеленоватый цвет. Аарон постоял немного, не решаясь подойти, а потом, не давая себе шанса опомниться, быстро приблизился и постучал. Плач в номере стих, послышалась какая-то возня, потом – неуверенные шаги.       – Рид? – произнес Аарон раньше, чем Спенсер успел подойти к двери.       – Хотч… Что ты?.. – он приоткрыл дверь, явив себя Аарону в самом что ни на есть нелепо-милом виде – волосы его были растрепаны и превратились в настоящее воронье гнездо, худое тело всюду выглядывало из-под синего халата (гораздо более аккуратного, чем тот, что был на нем дома), а босые ноги нелепо переступали по холодному полу. – Что-то случилось?       – Не могу спать, поэтому работаю, – по обыкновению бесцветно произнес Хотч. – Отчет по вскрытию третьей жертвы у тебя?       – Н-наверное, – неуверенно проговорил Рид и вернулся в номер, оставив дверь открытой, так что Аарон решил, что может войти. Спенсер включил ночник на прикроватной тумбочке, надел очки и, стараясь повернуться к Аарону спиной, стал рыскать в настоящем завале документов. Наконец, нашел нужную папку и тут же погасил лампу. – Вот, но там ничего…       – Спасибо. Извини, если разбудил, – Хотч забрал документы и поспешно вышел.       Он вернулся в свой номер, отбросил на стол папку с отчетом, даже не открыв ее, стащил с себя одежду, лег на постель и устало закрыл глаза. С Джеком такие уловки всегда срабатывали – стоило отвлечь его, заставить сделать что-то, на чем нужно сконцентрироваться хоть на минуту, и его слезы отступали. По крайней мере, до следующего воспоминания о маме…       За стеной было тихо. Где-то в отдалении шумела включенная вода. Полоска рассвета стала шире… Аарон уснул, так и не укрывшись одеялом, чтобы через час подорваться от звука будильника.