Сон Гермионы после двадцать третьего пробуждения
25 января 2017 г., 21:50
Вы полюбите меня старым, стертым, Вы полюбите меня даже мертвым. Вы полюбите вразрез всем законам. В этом мире разойтись не дано нам. — Лора Бочарова.
Гермиона просыпается в холодном поту. Часы, залитые лунным светом, показывают четыре часа утра, а Живоглот — её рыжий любимец — тоскливо мяукает возле уха и мнёт лапами пуховую подушку. Ей снилось что-то страшное, но, как она ни старается — не может вспомнить свой сон. Решив, что уснуть больше не удастся, Гермиона чешет кота за ухом и, встав с кровати, направляется в ванную. Благо, она староста Гриффиндора и, в качестве бонуса, живёт в собственной спальне с личной ванной. Это значительно улучшает качество жизни и сводит к нулю количество раздражающих вопросов. ...Зелёные вспышки освещают практически безлюдную улицу. То тут, то там раздаются крики, следуют хлопки апарации. Чёрные вихри кружатся над спящим Лондоном, и их тени кажутся длиннее их самих. Гермиона открывает рот, чтобы закричать, но изо рта вырывается лишь рваный сдавленный хрип. Приглушённый зеленоватый свет меркнет... Гермиона умывается, с ожесточением оттирая кожу, пытаясь смыть остатки сна вместе с мылом и водой и пуская их в странствие по водостоку. События сна так и не становятся более чёткими, зато ужас, охвативший её, помнится, словно наяву. Вытерев лицо насухо, Гермиона торопится обратно в комнату. Ей нужна хорошая книга и чашка чаю, чтобы отвлечься. Но не успевает она нагреть воды, как в комнату стучат. — Да? — мгновенно откликается Гермиона, открывая дверь и всматриваясь в темноту коридора. Из темноты показывается освещенное слабеньким люмосом лицо профессора МакГонагалл. — Мисс Грейнджер, я могу войти? У меня к вам дело, не терпящее отлагательств, — голос не выдает беспокойства, но взволнованные глаза говорят об обратном. Гермиона распахивает дверь пошире, приглашая профессора внутрь. Минерва МакГонагалл заходит, закрывая за собой дверь, и начинает говорить, не тратя время на длинное вступление. Гермиона застывает на месте, внимательно слушая декана. — Дело вот в чём... Родители Денниса и Колина Криви сегодня погибли при нападении приспешников... Волдеморта, — видно, что ей сложно произносить его имя, но она боится страха в своей душе больше, чем могущества Тома Реддла. — Утром к Колину и Деннису приедет кто-нибудь из родственников, но до утра им нужно побыть с кем-то знакомым. Вряд ли у мальчишек получится уснуть. Прошу прощения, что возлагаю эту обязанность на вас, — МакГонагалл смотрит на Гермиону исподлобья, словно осуждая свой собственный выбор, — но мальчикам нужен кто-то более близкий и знакомый, чем преподаватель, которого они видят несколько раз в неделю. Я и профессор Дамблдор будем заняты проблемами, связанными с произошедшим, а потому не сможем уделить братьям достаточно внимания. Вы — староста Гриффиндора. Вы представляете официальную школьную власть, но, что более важно, вы представляете и олицетворяете собой учеников. Их друга. Я прошу вас остаться с Колином и Деннисом до утра, пока их родные не приедут. Гермиона кивает, не слишком понимая, чем она сможет помочь малознакомым мальчикам. Она не знает, заметила ли МакГонагалл, как её прошибает холодный пот. Мальчики были магглорождёнными, их родители — магглами, а это значило... это значило, что... Не позволяя себе закончить мысль, Гермиона накидывает мантию, обувает туфли и выходит за профессором. Сердце перепуганно стучит, к горлу поднимается противный липкий ком, но она не даёт себе права на слёзы — сегодняшняя трагедия не принадлежит ей, она принадлежит двум перепуганным мальчишкам, ждущим помощи и совета от кого-то старшего, более мудрого, и, в чём она мысленно уверена, от кого-то, кем она точно не является. Колин и Деннис сидят в директорском кабинете, на диване, тесно прижавшись друг к другу. Деннис спит, переутомленный событиями ночи, прильнув к брату, а Колин невидящим взглядом смотрит в камин. Заслышав шаги, он оборачивается к Гермионе и профессору МакГонагалл. — Деннис уснул, — машинально сообщает он. Гермиона подходит к длинному дивану, устроившемуся напротив камина, и опускается на его край рядом с мальчиками. — Я побуду с вами, пока не наступит утро, ладно? — спрашивает она у Колина, и он кивает. МакГонагалл сочувствующе смотрит на мальчиков. В темноте не видно, как её губы сжимаются в упрямую тонкую нить. — Директор заглянет через час. Если вам что-нибудь понадобится — прошу, без стеснения зовите домашнего эльфа. Гермиона кивает. Ей страшно оставаться наедине с мальчиками, переживающими, возможно, самую страшную трагедию своей жизни. Она думает о родителях. Думает о том, что следующими жертвами вполне могут оказаться они. Девушка никогда не недооценивала силу Волдеморта и его приспешников... просто ей казалось, что это всё игра. Игра, которая рано или поздно кончится. А оказалось... оказалось, что кончиться она могла совсем не так, как планировал Гарри в их долгих полуночных беседах над книгами и за тренировками плохо отточенных жестов заклинаний. Оказалось — всё могло кончиться болью. И смертью. — Мне холодно, — говорит Колин с какими-то неестественными, вымученными интонациями. У Гермионы тоскливо сжимается сердце. Достав палочку из рукава мантии, она насылает согревающие чары на обоих мальчишек и на себя тоже. Почему именно ей пришлось сидеть с братьями, потерявшими семью? Гермиона не понимает. Но липкий страх, притупляющий все остальные мысли, не даёт ей сосредоточиться. — Мы справимся, — шепчет Гермиона голосом, полным горечи, и Колин неожиданно, наверное, даже для себя, улыбается. То ли истерично, то ли искренне — девушка не понимает. Верит ли он? Нет, это было бы слишком просто. Сейчас Колину кажется, что будущее непонятно и беспросветно. Но как же важно иметь кого-то, обладающего достаточной смелостью, чтобы сказать «мы справимся». Сказать — и иметь это в виду. Кто-то нуждался в её словах, а значит — она не могла не сказать их. Так они и засыпают, трое детей из маггловских семей: братья Криви и уставшая, полная страха за свою семью и за сотни других Гермиона Джин Грейнджер. Когда Гермиона открывает глаза, в кабинет Дамблдора через неплотно закрытые тяжелые шторы уже проникают солнечные лучи. Даже если вчерашней ночью казалось, что новому дню больше никогда не наступить — он всё-таки наступает и оказывается на удивление солнечным, назло всем бедам, доставшимся братьям. Деннис шевелится у брата на коленях, плотнее укутываясь в собственную мантию, словно в кокон. Движения младшего будят Колина, и Гермиона наконец видит его красные, заплаканные глаза. Словно в немом фильме, дверь распахивается и в дверном проеме появляется взволнованная женщина лет сорока. За ней виднеются профессор Дамблдор и профессор МакГонагалл. Руки декана Гриффиндора подрагивают, если присмотреться. То ли от недостатка сна, то ли от волнения. Кажется, на лбу, меж морщин, прямо сейчас прокладывается ещё одна глубокая складка на переносице. Отдавая дань чести погибшим, женщина одета в простую чёрную мантию. Колин треплет брата по плечу. Деннис пугается спросонья и молниеносно распрямляется на диване, словно оловянный солдатик. Незнакомая женщина быстрым шагом пересекает комнату и опускается на ковер возле мальчиков, безмолвно обнимая их колени. Её плечи дрожат, и Гермиона опускает взгляд, смущаясь оттого, что присутствует при подобной сцене. Женщина плачет. Деннис трет осоловелые после сна глаза. Осторожно поднявшись с дивана, Гермиона ретируется к двери, но её глупое сердце продолжает гулко стучаться о ребра. Девушка обнимает себя за плечи. — Спасибо за помощь, мисс Грейнджер, — тихо говорит профессор МакГонагалл. Только сейчас она замечает, насколько уставшей выглядит декан — скорее всего, она ездила к родственникам мальчиков, пока Дамблдор решал вопросы в Министерстве. — Вы нам здорово помогли. Мальчикам было лучше остаться с кем-то более близким, чем профессор Флитвик или профессор Спраут, а мы с профессором Дамблдором, к сожалению, были заняты, пытаясь разобраться с остальным. — Я понимаю, — кивает Гермиона. Она не знает, уходить ли ей сейчас, не сказав ни слова, или, быть может, сказать что-то важное мальчикам, обнять их. Но Минерва уже настойчиво подталкивает её к двери. — Им нужно немного времени. Думаю, через неделю они смогут вернуться в школу. Тогда вы сможете выразить свои соболезнования, — говорит профессор, касаясь правого предплечья Гермионы. — А теперь вам нужно отдохнуть. Я предупрежу профессора Вектор, что вас не будет в классе арифмантики, можете не беспокоиться. Гермиона машинально кивает, благодаря декана. На урок она всё равно пойдёт, не имеет смысла прогуливать занятие. Ей бы не удалось поспать в любом случае, даже не приключись с родителями братьев Криви. Но отговаривать Минерву МакГонагалл — занятие бесполезное. Девушка прощается с преподавательницей и бредет в сторону Гриффиндорской башни, считая каменные плиты на полу.***
Когда она открывает дверь собственной комнаты, к ногам бросается Живоглот, громко мяукая и оставляя шерсть на чёрной мантии. — Что, напугали тебя? — нежно спрашивает Гермиона, опускаясь на корточки и почёсывая любимца за ухом. — Прости, мой родной. Мурлыканье под ухом придаёт ей немного бодрости и, резким движением плеч сбросив оцепенение, не отпускавшее её с момента пробуждения посередине ночи, она глубоко выдыхает. Нечестно думать о себе и судьбе собственной семьи, когда семья Криви была разрушена Пожирателями и Волдемортом. В глубине души начинает закипать злость. — Время завтракать, — практически не скрывая раздражения, бормочет Грейнджер. Наспех наливает молока Живоглоту. Закончив с этим, она бредет в ванную, чтобы смыть остатки трудной ночи, переодевается и, наконец, спешит на завтрак. В Большом Зале медленно собираются ученики. Стол гриффиндорцев, обычно шумный и гулкий, как рой пчёл, сегодня подозрительно тих. Многие однокурсники Денниса и Колина проигнорировали цветные галстуки, облачившись во всё чёрное. Новости по школе разносятся со скоростью снитча, пытающегося ускользнуть от быстрого и вёрткого ловца. Гермиона жалеет, что не догадалась надеть чёрную блузку вместо классической белой. Рон и Гарри появляются, будто из-под земли, пугая Гермиону, застывшую над кубком тыквенного сока. Рон громогласно здоровается и приветственно хлопает Гермиону по спине так, что она чуть не давится соком. Несколько пар глаз укоризненно смотрят на него. Гарри оглядывается, пытаясь понять, что произошло, но Рон, кажется, так и не замечает уставившихся на него гриффиндорцев. Усаживаясь рядом с Гермионой, он громко спрашивает: — Чего такие траурные все? Кто-то умер? Гермиона шикает на бестактного друга. — Родители братьев Криви погибли. Ночью было совершено нападение на маггловский район Лондона, — тихо объясняет она. Рон хлопает ресницами. Гермиона краем глаза замечает, как Гарри стиснул кулаки, а его дыхание учащается... — Мерлин, Гермиона, я понятия не имел… — Я знаю. Знаю, — качает головой она и, внезапно даже для самой себя, тихонько всхлипывает, упираясь лбом в плечо Рона. — Мальчики, мне так страшно… Две пары рук молниеносно обвиваются вокруг всхлипывающей девушки с двух сторон, защищая её от внешнего мира. Такие они — Поттер и Уизли. Большой, пахнущий домом и уютом Рон, тёплый и какой-то родной, свой Гарри. Оболтусы... но стоит ей только испугаться, сбежать, закрывшись ото всех, из расхлябанных несерьёзных мальчишек они превращаются в титанов, высеченных из камня. В тех, кто ценой своей жизни её защитит. Гермиона обнимает их в ответ, не замечая, кого она обнимает и в чьи плечи и грудь зарывается носом. Успокоившись, она немного отстраняется, с благодарностью смотря на своих мальчиков. — Даже не знаю, чего это я, — смущённо бормочет она, вытирая влагу со щёк. — Просто родители Криви, и мои родители… Договорить ей не дает профессор Дамблдор, призывающий к тишине. Большой зал практически полон, и студенты всех факультетов поднимают глаза на директора, откладывая столовые приборы. — Думаю, некоторые из вас уже слышали печальные новости о семье Колина и Денниса Криви, а также о двенадцати магглах, погибших в ходе нападения Пожирателей Смерти, — Дамблдор делает паузу, задумчиво и печально окидывая взглядом Большой Зал. — Каждый человек из этого списка — огромная утрата для обоих миров. И как никогда прежде все мы должны осознать — владение магией не делит нас на «хороших» и «плохих». Скорее, на привилегированных и, в некотором роде, дискриминируемых по принципу обладания магическими способностями. Конечно, такой взгляд будет верен лишь со точки зрения магического сообщества. Если посмотреть на вещи глазами магглов — дискриминируемой группой были бы именно маги. Чего стоят одни Костры Священной Инквизиции — старшие классы уже, без сомнений, проходили этот период на Истории Магии, как мрачную страницу истории переплетения обоих миров,— по столу Слизерина прокатывается неодобрительный шёпоток. — Я прошу ещё несколько минут вашего внимания, — говорит профессор Дамблдор, заставляя шепот умолкнуть, словно по мановению палочки. — Да, делить один мир на двоих было сложной задачей и для магглов, и для магов. Но мы смогли создать систему, в которой все люди были бы равны и сосуществовали бы мирно. Пока Волдеморт... — столы факультетов неодобрительно гудят, заслышав имя, которое нельзя называть. — Да, именно Волдеморт и его приспешники не разрушили этот мир, провоцируя конфликт между магглами и магами, и, более того, убивая невинных людей. Чьих-то родителей, чьих-то детей, чьих-то любимых. Разрушая семьи. И мы — каждый из нас — должны стать единым целым, чтобы удержать то хрупкое равновесие, которое строилось столетиями. Профессор МакГонагалл проинструктирует вас насчет новых правил безопасности, которые мы вводим в школе. Пожалуйста, будьте внимательны, — профессор Дамблдор немного склоняет голову, поправляя очки, и садится за стол, позволяя Минерве говорить. За столами поднимается шепот. — Они вообще представляют себе, что здесь начнется? Лишить нас Хогсмида? Баллы по субботам в Хогвартсе будут лететь, как Нимбус 2000 за снитчем, — возмущается Рон, когда Минерва МакГонагалл заканчивает своё выступление. — Да брось, — смущенно говорит Гарри, косясь на Гермиону. — Это делается для нашей же безопасности. — Хороша безопасность, — фыркает Рон. — Оставить ненавидящих друг друга гриффиндорцев и слизеринцев в Хогвартсе на все субботы до конца года. Отработки хуже не придумал бы даже Снейп, а он мастак выдумывать наказания. — Профессор Снейп, — по инерции поправляет его Гермиона, хотя её мысли крутятся далеко от извечной проблемы Слизерина и Гриффиндора. Она мысленно возвращается к родителям, перебирает всю информацию о них, которую когда-нибудь кому-нибудь говорила, делает подсчёты. Какова вероятность того, что следующее нападение будет совершено на семью девочки, приближенной к Гарри Поттеру? Какой силы удар это нанесет по всем ним? Сойдёт ли она с ума, если с ними что-то приключится, и на что способен вспыльчивый Гарри, планируя месть за лучшую подругу? На что пойдёт Рон ради неё? — Профессор Снейп, — передразнивает подругу Рон и обиженно утыкается в тарелку. Время занятий неумолимо приближается, и Гермиона, в последний раз вяло уколов омлет вилкой, отодвигает завтрак. Гарри следует её примеру — судя по всему, у него тоже нет аппетита. — Какой у тебя урок, Гарри? — спрашивает Гермиона, дожидаясь пока их рыжий друг покончит со своей тарелкой. — Защита от Тёмных Искусств вместе с Роном, — отвечает Гарри. Они вдвоём готовятся к поступлению на курсы авроров. Гермиона сомневается, что Гарри этого искренне хочется, но ничего не говорит, стараясь просто поддерживать его. Она видит, что общение с людьми даётся ему всё сложнее, а лицо с каждым днём мрачнеет, но не знает, что с этим делать. Раз уж профессор Дамблдор не смог с этим справиться, то ей это и подавно не под силу... — У меня Арифмантика. Профессор МакГонагалл сказала, что освободит меня — я просидела до утра с братьями Криви — но я хочу пойти, немного отдохнуть. Впервые за всё утро — да, что уж там, за последнюю неделю — Гарри искренне улыбается. Обвив рукой шею Гермионы, он ласково целует её в макушку. — Единственная незыблемая точка этого мира, мисс Гермиона Джин Грейнджер, — всё ещё улыбаясь, провозглашает он. — Только она может ходить на уроки высшей Арифмантики, чтобы, цитирую, «немного отдохнуть». Следующая фраза достается только Гермионе, так как её он шепчет на ухо. Больше в его словах не слышна улыбка — только горечь, идущая откуда-то изнутри. — Если ещё и ты изменишься — я сдохну, Гермиона. Ответом ему служит судорожное рукопожатие под столом Гриффиндора. Она сжимает руку Гарри и обещает, а он принимает обещанное ему. Рон, наконец-то отвлекшийся от собственной тарелки, нависает над плечом Гермионы. — О чём шепчемся? У вас что, есть от меня секреты? — Есть, есть, да не про вашу честь, — скорее иронизируя, чем с настоящим раздражением в голосе, фыркает Гермиона и поднимается из-за стола. — Идёмте, а то из-за вас я опоздаю к профессору Вектор. И друзья, забрав со стола свои вещи, покидают Большой Зал.***
Вовремя добравшись до кабинета Арифмантики, Гермиона входит в приоткрытую дверь и обнаруживает нескольких студентов. — Матьё, — приветственно кивает она юноше со Слизерина, с которым они уже некоторое время делят один стол. — Грейнджер, — неизменно-отстранённым тоном здоровается он. Гермиона занимает соседствующее место, и открывает учебник, чтобы немного повторить перед началом занятия. Матьё изучает собственный учебник, не мешая. Через несколько секунд он, словно решив что-то для себя, отрывается от главы по Арифмантике и в упор смотрит на Гермиону. Девушка замечает это, отвлекаясь от книги. — Мне жаль, Грейнджер, — хмурясь, произносит Матьё. — Знал бы ты, как мне жаль, — бормочет Гермиона. — Спасибо. Лекция идёт своим чередом — Гермиона записывает за профессором Вектор, Дамиан внимательно читает учебник (покосившись в его сторону, девушка замечает, что его учебник раскрыт на материале, который им предстоит пройти только через несколько недель). Она незаметно улыбается. С Дамианом Матьё она впервые заговорила благодаря Арифмантике — именно тогда она ближе познакомилась с атмосферой и настроениями, царящими на Слизерине. Не то чтобы она была очень подвержена стереотипам, но представление гриффиндорцев о «змеином факультете» имело мало общего с правдой. Дамиан замкнут, немногословен и немного напоминает ей себя саму. Он увлечен учёбой, редко появляется в Хогсмиде и нечасто — на завтраках в Большом Зале. Злость по отношению к гриффиндорцам он проявляет скорее по инерции, чем из каких-либо других побуждений, огрызается нехотя и старается поскорее ретироваться с места событий. Гриффиндорцы, не мудрствуя лукаво, списывают подобное поведение на трусость, но Гермиона знает, что всё сложнее. — Мисс Грейнджер, с вами всё в порядке? — Гермиона не замечает, как профессор Вектор оказывается в шаге от стола, который она делит с Дамианом на двоих. — Прошу прощения, профессор Вектор, я просто задумалась, — оправдывается Гермиона, смущённо смотря в её взволнованное лицо. — Вы точно не хотите немного отдохнуть? Я могу освободить вас от второй части занятия, — предлагает преподавательница, внимательно всматриваясь в лицо студентки. — Не стоит, со мной и правда все хорошо. Профессор качает головой и продолжает вести занятие. — Таким образом, дорогие студенты, арифмантика позволяет нам определять закономерности в жизни человека, но никак не предугадывать или предсказывать его будущее, — Гермиона удовлетворенно кивает. — Эта наука, как вы все, наверное, уже давно знаете, не дает чётких ответов на вопросы. Тем не менее, она позволяет высчитывать наиболее благоприятные исходы с точки зрения теории вероятности, астрономии и трактовки различных математических формул. Арифмантика берёт в расчёт не только математические измерения, но и энергию, что заключена в каждом из чисел. Прошу внимательнее записать формулу, по которой мы можем рассчитать вероятность так называемой гамартии, трагического изъяна, переломного момента в судьбе человека, — профессор Вектор совершает взмах палочкой, и на доске появляется формула. Дамиан хмыкает. Гермиона непонимающе на него смотрит. Он только качает головой, отвечая на её удивлённый взгляд. «Что смешного?» — пишет Гермиона на чистом пергаменте, пододвигая его ближе к соседу. Он не отказывается. Пергамент дополняется надписью: «Вероятность трагедии в судьбе человека составляет сто грёбаных процентов». «Вероятность трагедии в судьбе человека составляет сто грёбаных процентов». Сердце Гермионы отчего-то пропускает удар. «Зачем ты учишь Нумерологию, в таком случае?». «Для понимания законов очередности». Дамиан откладывает пергамент, показывая тем самым, что разговор окончен. Преподавательница сурово смотрит на студентов, слушающих её невнимательно, но ничего не говорит. Всё равно у Дамиана Матьё лучшие работы в классе, а Гермиона Грейнджер — самая усердная студентка, посещающей её курс. Урок подходит к концу. Профессор Вектор задает студентам домашнее задание и садится за преподавательский стол, уткнувшись в какой-то манускрипт, несколько рейвенкловцев тихо переговариваются. Дамиан собирает свои вещи и направляется к выходу из аудитории, когда Гермиона нагоняет его. — Постой, Матьё, — просит его она. — Что ты имел в виду? Матьё делает нетерпеливый жест рукой, приглашая Гермиону идти рядом с ним. Они выходят из аудитории и идут по длинному коридору вместе. — Почему тебя интересуют законы очередности? Это ведь совершенно незначительная часть Арифмантики, — непонимающе переспрашивает Гермиона. — Почему ты бросила занятия по Прорицаниям? — внезапно меняет тему Матьё. Коридор заканчивается, и они оказываются на лестнице, ведущей вниз. Лестница плавно прокладывает им дорогу до Восточного крыла третьего этажа. — При чём здесь это? — с раздражением спрашивает Гермиона. Ей до сих пор не нравится вспоминать об инциденте на занятиях по Прорицанию. — Ты не находишь Прорицания и Арифмантику во многом похожими? — серьёзно спрашивает Матьё. Гермиона на секунду задумывается, ступая с движущейся лестницы на твердый пол. — Нет, конечно. Прорицания — это не наука вовсе, она зависит от личностного восприятия событий, от их интерпретации отдельно взятым человеком, а вот Арифмантика… — Делает то же самое, только объясняя все формулами и законами Космоса, а не дымом в шаре или расположением кофейной гущи в чашке, — заканчивает за Гермиону Дамиан. — Даже профессор Вектор говорит, что Арифмантика всего лишь определяет предрасположенности. А предрасположенности не имеют никакого значения для человека с волевым характером. Для человека, который знает, чего он хочет. — Нет, — возражает Гермиона. — Знать о предрасположенностях важно. Это помогает избегать неблагоприятных исходов и делает жизнь немного более... — А также сводит людей с ума, заставляя их обращать внимание на то, с чем, находясь в трезвом уме и здравом рассудке, они бы справились, не прилагая усилий. — Ты имеешь в виду… — Гермиона удивленно приподнимает бровь, останавливаясь у окошка-бойницы, где их с Дамианом пути должны разойтись. — Волдеморта. Роль вероятности, высчитанной с помощью Арифмантики, играет такую же роль, как и прорицание в его жизни. Если отбросить все оценочные сужения и посмотреть на него, как на лидера, можно легко заметить закономерность. Узнав о пророчестве, он изменил тактику на более слабую, проигрышную. Он испугался и начал совершать нелогичные действия, хотя, не будь пророчества, возможно, Магическая Британия уже лежала бы у его ног. Гермиона хмурится. В словах Дамиана нет уважения или оправдания действиям Тёмного Лорда — только сухой расчёт. — Страх подчиняет людей, делая их заложниками, — говорит Дамиан. Он бросает последний взгляд на Гермиону и продолжает свой путь дальше, к лестницам, направляясь, вероятно, в подземелья Слизерина. — Постой, ты не рассказал мне о законах очередности! — Гермиона делает несколько шагов, следуя за Дамианом, но лестница уже разворачивается, отсекая их друг от друга. — В другой раз. Я спешу, — через плечо бросает Матьё, спускаясь по лестнице. — Хорошего тебе дня, Грейнджер. — Хорошего дня… — бормочет она, осознав, что так и не получила ответа на свой вопрос. Глупо идти за Дамианом и выслушивать его мнение о политике Волдеморта, вместо того, чтобы спросить о самом важном, о том, что действительно её интересовало. Хотя нельзя было не признать, что его мысли были весьма логичными… Гермиона вспоминает об утренних событиях, собственной слабости на глазах у мальчишек, Гарри, сжимающего её ладонь, словно спасательный круг… Страх заставляет каждого из них сходить с ума. Сходить с ума — а значит, ослаблять бдительность, занимая каждую секунду дня размышлениями о возможном будущем, проигрывать войну, даже не начав её. Ноги машинально несут Гермиону к башне Гриффиндора, а в голове ворочаются тяжелые мысли. И особняком стоящее среди них воспоминание иного рода: длинные русые волосы падают на глаза, пока склонившийся над пергаментом юноша каллиграфически выводит — «Вероятность трагедии в судьбе человека составляет сто грёбаных процентов».***
Дни ползут до безумия медленно. Осень давно уже вступила в свои права, и дождь лил, практически не давая учащимся Хогвартса передышки. Вылазки к Чёрному озеру или Хагриду становятся всё более редкими, а стычки со слизеринцами — всё более частыми. Рон был прав — сначала запрет на Хогсмид, а потом и непрекращающиеся дожди, державшие скучающих студентов в замке, подстрекали их ко всё более и более изощренным шалостям. Даже по обыкновению не участвовавшие в противостоянии «титанов» хаффлпаффцы и рейвенкловцы все чаще лишались баллов за устроенные погромы, битвы заколдованными подушками, подсыпанные в чашки учащихся на соперничающих факультетах хохотальные порошки. Баллов в песочных часах все не прибавлялось, не смотря на все старания Гермионы – они медленно таяли, отсчитывая время до новой шалости. — Здравствуй, — слышится тихий глубокий голос, вырывающий Гермиону из раздумий о происходящем в Хогвартсе. — Ты не против? Гермиона не против. Она сидит на ступеньках, ведущих в Восточную башню — часть Хогвартса, куда слишком редко сворачивали своевольные лестницы, и где, вследствие этого, всегда было практически пусто. Матьё, проведя рукой по длинным, забранным в хвост русым волосам, садится на ступеньку рядом с ней. — Почему ты здесь? Дамиан достает из кармана обыкновенную маггловскую пачку сигарет и машет ею перед носом Гермионы. — Откуда? — удивленно спрашивает она, прикидывая, где бы чистокровный волшебник мог взять красный Marlboro и откуда он вообще мог узнать о сигаретах. — Я не раскрываю личности своих поставщиков, — заговорщицки шепчет Дамиан и добавляет: — Очень успокаивает. Гермиона лишь пожимает плечами — больно надо гробить здоровье ради мнимого спокойствия. Словно прочитав её мысли, Дамиан говорит: — Убивает легкие, зато сохраняет нервные клетки. Девушка снова остаётся равнодушной и не меняется в лице, словно подчёркивая — проблемы индейцев шерифа никоим образом не волнуют. Внезапно вспоминается вопрос, на который она так и не получила ответа от Дамиана Матьё, тогда, по пути из кабинета Арифмантики. Дождавшись, пока он прикурит от палочки — навскидку, из древесины боярышника, — Гермиона поворачивается, внимательно его рассматривая. — Я помню твой вопрос, — снисходительно улыбается Матьё, даже не удостаивая её взглядом, задумчиво фокусируясь на тлеющем кончике сигареты. — Все магические науки странным образом дополняют друг друга, не находишь? Травология рассказывает, как искать ингредиенты и чем кормить волшебных животных; Уход — об особенностях и свойствах тех или иных магических существ; Зельеварение — о том, как, используя растительные, животные или минеральные ингредиенты, создавать зелья… Чары тоже пригодятся и в Зельеварении (хоть профессор Снейп и называет их «глупым маханием палочкой»), и в Травологии, и в Уходе. Дивным образом магические науки пересекаются, сплетая перед взором внимательного зрителя картину, которая и представляет собой мир, где мы живем. И если Прорицания можно отбросить в виду того, что это не наука, а дар, достающийся в подарок только избранным... То Арифмантика — способность познавать численные закономерности этого мира — немного выбивается из общей концепции. Правда, только на первый взгляд. Так что, Грейнджер, как она может быть использована в этой большой целостной системе? Гермиона склоняет голову, показывая, что внимательно слушает. Дамиан стряхивает пепел, постукивая по фильтру, и затягивается снова. — Если вероятностную Арифмантику я и считаю глупой тратой времени — это вовсе не означает, что в науке нет ничего полезного. Есть. Это правила и законы очередности. Арифмантика позволяет понять систему, по которой нужно исполнять множественные заклинания, варить зелья или исполнять ритуалы. Это наука о правильной расстановке собственных сил. Грейнджер зачарованно слушает. Она никогда не думала об Арифмантике в подобном ключе. Да, этот предмет был в списке её любимых, но почему? Гермиона задумывается над этим только сейчас. Нравится ли ей сам предмет, или её прельщает возможность победить озвученное когда-то Сивиллой Трелони предположение, что её шестое чувство заблокировано и она никогда не будет способной ученицей в предметах, которые работают с такими абстрактными материями, как предсказание будущего? Не была ли её болезненная увлечённость Арифмантикой всего лишь способом доказать, что рациональный ум может победить абстракцию определенных явлений? Уместить неизведанное будущее в числа и структурировать его? — Ну вот, — хмыкает Матьё. — Кажется, ты начинаешь понимать. — Неужели сила заклинания может быть усилена с помощью определения влияющих на него переменных? — Подумай сама, — предлагает он и, задумавшись, Гермиона приходит к выводу, что — да, всё-таки может. И что Арифмантика была бы куда более полезной наукой, изучай они подобный её аспект детальнее, не пытаясь облачить Прорицания в более удобоваримый для магов облик. Гермиона молчаливо кивает, соглашаясь с доводами Матьё, немного ошарашенная перспективой, с которой он смотрит на обыденные вещи. Закончив курить, Матьё тушит сигарету, бросает её на пол и убирает окурок вместе со столбиком пепла на полу простеньким Скорджифаем. Справившись, он бросает мимолетный взгляд на Гермиону и берет её руку, безвольно покоящуюся на коленях. Гермиона дергается, но Дамиан лишь шикает на неё, призывая к молчанию. Разворачивая её руку так, чтобы им обоим была видна ладонь, юноша несколько секунд внимательно разглядывает пересекающиеся линии. — Ты хочешь знать о возможных неприятностях, которые тебя ожидают? Гермиона вспыхивает и серьезно смотрит на нахала. Он испытывает её — то ли от скуки, от сидения в вечных четырех стенах, то ли по какой-нибудь ещё неизвестной ей причине. Гермиона старается придумать наилучший выход из ситуации, наиболее ироничный ответ, но, как назло, ничего не идет в голову. — Насколько ты в себя веришь, Грейнджер? — немного склонив голову, спрашивает он, прищурившись и внимательно заглядывая ей в глаза. Гермиона отдёргивает руку, с усилием освобождаясь от цепкого захвата. Впрочем, он не прилагает особых усилий, чтобы её удержать. — Не хочешь выглядеть глупой и одновременно боишься, что я окажусь прав, — спокойно, даже холодно отмечает Матьё. — Что ж, резонно, Грейнджер. Но я думаю, ты и сама знаешь ответ. Матьё поднимается со ступеньки, отвешивает Гермионе шутовской поклон и скрывается за поворотом. Она подносит ладонь к лицу. Неужели Матьё и правда может читать по ладони? В Хогвартсе такого не проходили, но хиромантию точно изучали в высших магических учебных заведениях. Может он?.. Не может, конечно. Откуда бы шестикурснику быть знакомым с такими тонкими аспектами магии, как вычисление судьбы согласно линиям на ладони? Да и линии были, скорее, такими же предрасположенностями, как и изучаемое ими на Арифмантике. Хотела бы она знать?.. Наверное, хотела бы. Рациональный склад ума, умение анализировать — уж она-то распорядилась бы знаниями правильно. Но ведь и Волдеморт не ребёнок. В словах Дамиана есть зерно истины — Волдеморт и правда начал совершать ошибки после того, как узнал о пророчестве. Что было бы, если бы она знала о чём-то, способном в корне изменить её судьбу? Поступила бы она верно или бросилась бы с места в карьер, пытаясь защитить то, что ей дорого? Она не знает ответа. Но какой-то липкий страх медленно подкатывает к горлу, заставляя её с подозрением глядеть на собственную ладонь. Гермиона медленно поднимается со ступенек, намереваясь вернуться в библиотеку и немного позаниматься перед предстоящей лекцией по Трансфигурации. На лестнице, ведущей в Восточную Башню, так и остается сиротливо лежать красная пачка Marlboro.
