Шесть минут.

Уже почти совсем стемнело, и бархатные сумерки в паре с прохладой опустились на зеленые верхушки сосен. Диппер поежился и оглядел себя: рубашка была почти полностью расстегнута. Когда Мэйбл успела только?.. Он вспоминает ее руки на своей груди, и тепло, запретное, сладкое и невероятно приятное вновь растекается там, где горячие руки Мэйбл касались его. Диппер сглатывает и поспешно застегивает рубашку. На улице свежо, но вечерний ветер старается охладить пылающие щеки и мысли Диппера: тщетно. Шесть минут. Диппер прокручивает в голове все, что произошло за чертовы шесть минут, и его чуть не выворачивает наизнанку за ближайшим деревом. Он целовал и лапал собственную сестру целых шесть минут. Спокойно, всего шесть минут. Всего. Целых. Шесть минут. Диппер почти плачет. Он бы безумно хотел забыть чарующую темноту чулана, шелковую кожу сестры и испуганные взгляды друзей, но все это въелось в него слишком сильно, и губы чешутся от неуловимого, но всепроникающего вкуса клубничной детской помады. Диппер кусает губы в кровь, сдирает нежную кожицу; но клубникой пахнет весь вечерний воздух, и смола, и прохлада пропитаны ненавистным приторным запахом, как и он сам. Даже чертов песок под ногами шуршит так, что невольно вспоминается хриплое дыхание Мэйбл, когда он целовал ее шею. Диппер с силой ударяет себя по лбу. Перед слезящимися глазами проплывают кошачьи мордашки, и парень устало прислоняется к дереву, опуская веки. Ох. Образ Мэйбл, милой Мэйбл с дрожащими ресницами и виноватым румянцем на побледневших щеках выжжен на обратной стороне век, такой яркий и точный, что не отличишь от оригинала. Диппер распахивает глаза и утирает слезы. Ноги сами бредут куда-то вниз по тропинке, навстречу пылающему солнцу, беззаботно купающемуся в огненно-розовых облаках. Действительно, очень красиво. Бок что-то колет. Диппер нащупывает в кармане маску и сдавливает ее так крепко, что рискует сломать. И все же она удерживает его на краю вновь уплывающего сознания, одновременно напоминая о произошедшем и не давая остаться сидеть где-нибудь у дороги, под соснами и пламенеющим закатом. Тропинка приводит к Хижине, и Диппер отмечает краем сознания, что здесь нет разгневанной толпы, нет полиции или родителей, словом нет ничего ужасного, что он мог вообразить себе. Почему-то кажется (и правда, почему!), что все должны знать об их позоре, должны осуждать их, но… Ужаснее отсутствия фантастических кошмаров кажется почему-то спокойное веселье Стэнов, играющих в покер за кухонным столом. — Хэй, парень! — приветственно машет Стэн. — Как вечеринка прошла? — И где Мэйбл? — с улыбкой спрашивает Форд. Стэн смотрит в карты Форда, пока Форд смотрит на Диппера. — Не знаю, — бормочет Диппер через пару минут, догадавшись наконец, что молчание затягивается и превращается в странное. — Еще не пришла, что ли? Прадяди обмениваются немного тревожными взглядами, но потом Стэн машет рукой. — Ладно, Диппер, иди-ка спать. Мэйбл тоже скоро придет, наверное. Диппер медленно кивает и бредет, все еще в тумане, к лестнице на чердак. Его догоняют тихие слова Стэна: — Ну, выпил малец, и что с того? Не убьет это шибко много его… как их там? нейтронов, Сайфер с ними. И у меня роял-флэш*, на минуточку. — Клетки мозга называются нейронами; анатомия, Стэнли. И больше я твоей крапленой колодой играть не буду, даже не проси. — Неженка. — Жулик. — Чем могу. Конец диалога пропадает где-то на задворках сознания. «Ну, выпил малец…» — да, пусть так и думают. Пусть думают, что он напился, и поэтому так странно себя ведет. В конце концов, — Диппер читал — после выпивки утром бывает похмелье, а это значит, что и утром прадяди вряд ли потревожат его. Диппер выдыхает. Хорошо. На чердаке он падает на свою кровать прямо как есть — в пиджаке и ботинках, с намертво зажатой в кулаке маской. В темноте комнаты, уже довольно маленькой для почти взрослых близнецов («Нетушки, мы будем жить вместе, вот женишься на Венди, тогда и разъедемся, а пока что ты остаешься со мной!»), сознание почему-то медленно, но верно очищается: тяжелый туман выветривается из самых запутанных закоулков разума, и Диппер наконец-то выдыхает полной грудью. Запах клубники будто отступает. Он лежит, не двигаясь совершенно и изредка моргая только для того, чтобы глаза не слишком слезились. За окном летучие мыши улетают охотиться, а на первом этаже смех и негромкая ругань Стэнов постепенно затихает. Хижина погружается в сон, сон в летную ночь, и Диппер бы тоже заснул, да боится видений, которые будут слишком желтыми и слишком… приятными. Потому что, сколько бы Диппер не возвращался к воспоминаниям о вечеринке (и тут же не отгонял их прочь), он все больше боялся признаться себе в том, что ему нравилось целовать сестру. Нравилось ощущать вкус ее губ и слушать сбитое, хрипловатое дыхание, нравилось чувствовать ее маленькие ручки на своих плечах. Нравилось вдыхать аромат ее волос, нравилось поглаживать огрубевшими ладонями нежные кружева ее бра. Нравилось, нравилось, нравилось… Клубника немилосердно выжигает ротовую полость, а слезы — глаза. Диппер чуть стонет и впивается ногтями в маску. Не помогает. До этого он никогда не думал о сестре, как о девушке. Она просто всегда была рядом с ним: вечное отражение с широкой, веселой улыбкой, парой карамелек в карманах неизменного свитера и отсутствием каких-либо серьезных мыслей и комплексов. По крайней мере, так он думал… Когда Мэйбл подстриглась, она стала еще больше походить на него внешне, очень милая со своими кудряшками; Диппер в шутку говорил, что теперь их точно не различишь, за что получал от Мэйбл дозу люлей щекотки. А на самом деле… На самом деле Мэйбл была очень красивой девушкой, и неловкая, робкая женственность пробивалась даже через ее мальчишескую прическу, острые, вечно разбитые коленки и хрупкие плечи. Мэйбл была девушкой, самой настоящей, и то, почему все парни истекали слюной, еще когда Мэй было четырнадцать, Диппер понял только сейчас. После этого аморального, будоражащего кровь и разум поцелуя. Диппер касается дрожащими пальцами переносицы. Он бы хотел вернуться в детство, когда слово «инцест» было каким-то незначительным, неважным и не имеющим места в их с сестрой отношениях. Хотел бы вернуться и каким-то образом все исправить, все отменить и пресечь этот чертов чулан, и поцелуй, и… Нет. Диппер убирает пальцы от переносицы и вновь смотрит в потолок. Он бы не хотел никогда не испытывать этот поцелуй или забыть его, потому что ему ведь понравилось. Но понравилось что? Просто понравилось целовать сестру или понравилось целовать сестру? Разница в почти одинаковых вариантах была колоссальной, и именно она выбивала почву из-под ног — Диппер, правда, думал, что ее там уже нет. Мысли налетали, как рассерженные пчелы, жаля измученный разум. Диппер не мог понять, какой из двух вариантов был правдивым, и это сводило его с ума даже больше, чем осознание того, что ему вообще понравился этот поцелуй. «Такой вот ты больной ублюдок, Диппер черт возьми Пайнс», — говорил он сам себе, стараясь окончательно не запутаться в своих ощущениях. Получалось плохо. Один он ничего понять не мог. Странно: он мог решить контрольную высшего уровня математики без присутствия Мэйбл (по правде говоря, так было даже легче), но когда дело касалось чувств… Будто одного человека со стандартным набором чувств и эмоций разделили на две половины, и сейчас одна половина лежала на кровати не двигаясь, одновременно захлестываемая противоречивыми чувствами. Их было много, очень много — и все же не хватало для принятия решения. Верного решения. Мэйбл нужна. М-э-й-б-л н-у-ж-н-а. Но кровать Мэйбл пустовала, и Дипперу, молча смотревшему в потолок и старавшемуся пока ни о чем не думать, оставалось только ждать.