Шесть минут.

Мэйбл вытерла слезы тыльной стороной ладони и поправила съехавшую с плеча лямку платья. Темнело, и Мэйбл больше, чем когда-либо хотелось спрятаться ото всех в спасительной мгле летней ночи. Хотя, невесело усмехнулась она, едва различая дорогу за пеленой слез, мглы ей на сегодня хватило с головой. С головой… Все не в порядке с ее кудрявой головой, подумала Мэйбл. Целоваться с Диппером было прекрасно, захватывающе и совсем непохоже на то, что она чувствовала с другими парнями, но целоваться с братом… Ох, ей было мерзко. И мерзко вовсе не от ощущения губ брата на своей шее. Мэйбл было мерзко от того, что где-то в ее сознании, детском и не знающим грязного слова "инцест", горела ярким пламенем любовь к брату, и была она, по какой-то стремной иронии, не совсем братской… так, что ли? Мэйбл поняла это в прошлом году, когда им было шестнадцать. У Дипперса в тот год было сразу несколько девушек, с которыми он даже целовался. Мэйбл строила домик из подушек и одеял, брала фонарик, запасные батарейки на всякий случай и тащила брата в это маленькое душное логово. Говорила не терпящим возражений голосом: "Ну, рассказывай, как все было!". И Диппер рассказывал. Мэйбл слушала его с круглыми от восторга и интереса глазами, изредка хватая его за руку в приливе чувств или прижимая свои маленькие ладошки ко рту. Диппер рассказывал не очень интересно, ограничиваясь шаблонными "Ну, а потом я ее обнял. А потом поцеловал. Нуу, было мокро. Фу, Мэйбс, конечно без языка. Как это – взасос! Фе, мерзость, ты где такого нахваталась?!", но Мэйбл не была бы Мэйбл, если бы не вытянула из него всех подробностей. Пускай скромных, вроде ее рук на его щеках, но все же таких, от которых она умилялась… а потом не спала до утра, отчего-то терзаясь ноющей болью в груди. В Гравити Фолз было легче. Тут были прадядюшкины капли от сердца, и Мэйбл наливала себе их целую ложку, глотала морщась, и не запивала водой. Кружилась голова, было мерзко во рту и легко на душе, но каждый раз, когда Мэйбл видела за завтраком, как Диппер эсэмэсит своей девушке с самой счастливой на лице улыбкой, сердце сжимало по-прежнему. Мэйбл колупала подгорелую овсянку, размешивала ложкой молоко и оставляла горячий шоколад недопитым. - Хэй, я на пять минут, посмотрю, как там мои фиалочки во дворе, - говорила она и уходила на весь день. В Гравити Фолз было легче, да ненамного. Она много читала об инцесте (и советов психолога, и любительских историй), смотрела сериалы, где хоть отдаленно присутствовал инцест, а брату говорила, если он замечал ее слезы, что смотрит "очередную свою сопливую мелодраму, ну ты знаешь". Пока он шел до ее кровати, она успевала закрыть вкладки на телефоне, и быстро засыпала в утешительных объятьях брата. Мэйбл столько раз любила, что просто не могла ошибиться. Любимых парней она целовала, обнимала, пекла им печенье по выходным, строила планы на свадьбу, продумывала цвет скатертей и салфеток на ней, размышляла над именами будущих детей… Все это было для Мэйбл выражением любви ее огромного сердца, но Диппер… Даже объятья его были не таким, какие Мэйбл хотела бы ему дарить. Он был ее братом, она - его сестрой, и временами ей казалось, что это – жуткая, несправедливая ошибка: ты нашел свою идеальную вторую половинку, знаешь ее, как никто другой, но извините, в счастье вам отказано. Только потому, что у вас одни родители. А вы что думали, в сказку попали? Ха-ха-ха. Мэйбл снова смеется со слезами на глазах. Поцелуи Диппера были такими нежными, такими страстными, и не это ли – воплощение всех ее тайных грез бессонными ночами, да и днями? Разумеется, да. Только Мэйбл понимает, какой удар это для Диппера. Уж он-то никогда бы ее не поцеловал так. А она? Что теперь делать ей? Как спокойно смотреть на губы, которые оставили горячую дорожку поцелуев на ее шее, которую не может остудить даже прохладный вечерний ветер в сосновом лесу?.. Мэйбл ежится. Впервые за все годы у нее нет четкого, позитивного плана действий. Впервые за все годы у нее нет рядом брата, с которым можно было бы всем поделиться и который бы помог ей. Помог, потому что понял. Сейчас не поймет, она уверена. И поэтому слезы текут из глаз, и Мэйбл проклинает ту минуту, когда ей пришло в голову накрасить ресницы. Руки и щеки теперь отвратительно вымазанные, должно быть. Мэйбл поворачивает к озеру, чтобы умыться и привести себя в порядок. На озере очень красиво. Лезут в голову мысли о первом поцелуе – общем – и Мэйбл смеется. Взахлеб, смешивая хохот с рыданиями, и окунает голову в прохладную голубую воду. Сразу становится намного легче, прохладнее и… серьезнее, если можно так сказать. Сейчас поцелуй тоже общий, на двоих, осознает вдруг Мэйбл, и трясет головой, отряхивая воду. Мэйбл смотрит на закат. Она видела их много в своей жизни: залезала ради них на деревья, забиралась на крыши домов в Калифорнии и смотрела, наслаждаясь красками, которыми небрежно и с четким планом действий играло небо. Закаты бывали ярко-розовыми, почти фиолетовыми, бывали золотистыми и очень нежными, бывали хмуро-серыми, с легким налетом голубизны, бывали слишком прекрасными и слишком обычными. И все же больше всего Мэйбл любила закаты такие, как сегодня: огненный, оранжево-розовый, с солнцем ярким и ослепительным, утопающим в облаках. Будто последний пир перед долгим голодом. Будто уход на покой старой, мудрой королевы перед началом правления молодой принцессы. Будто конец… Нет, начало чего-то нового. Чего-то очень значимого. Мэйбл болтала ногами в воде до тех пор, пока последние краски не отыграли свои аккорды, а небо не начало подмигивать миллионами маленьких звездочек. Тогда Мэйбл встала, глубоко вздохнула и пошла босиком по тропинке, ведущей к Хижине Тайн. В ее кудрявой, совершенно невпорядочной голове был не план, а скорее туманная идея, и с каждым шагом, что Мэйбл приближалась к Хижине, туман рассеивался. На смену ему приходила ясность.