Пианистка: Музыка ангела

Дога

— Здравствуй, Розмари.       Он теперь будет являться в каждый мой сон? Если это так, то я не особо рада этому. Да, ангел умен, может многое рассказать, но предпочитает отмалчиваться. — И тебе не хворать, Аарин.       Интересно, а болеют ли ангелы? Я вот, сейчас была бы не удивлена, если завтра выяснится, что я подцепила какую-то болезнь. В этой жаркой стране можно ожидать чего угодно. Я уже порядком устала, хотя прошло всего несколько дней моей каторги. — Почему ты перестала играть? — с какой-то обидой вопрошает ангел.       Так он не следит за моей жизнью? Хорош хранитель, нечего сказать! — Потому что меня похитили и собираются продать на аукционе, — хмуро отзываюсь, оценивая реакцию Аарина. — Уже?..       Он растерянно осматривается. Ох, так ангелы знают будущее? Он знал, что нечто подобное должно было случиться. Только из-за своей неизменной рассеянности забыл. Все-таки этот ангел не перестает радовать меня. В переносном смысле этого слова. Конечно, его нелепость забавляет, заставляет улыбаться, но не более! — Представляешь. Аарин, а расскажи-ка мне, что значит твое имя? — смотрю на ангела с прищуром. Он вздрагивает, отводя взгляд. — Этот работорговец рассказал тебе обо мне? — он грустно улыбается. Мне остается только кивнуть. — Что ж, каждое его слово — правда. Аарин — не имя собственное, такового у меня просто нет. Я действительно один из тех ангелов, что спускаются с небес, в поисках дочерей человеческих, чтобы произвести на свет Нефелимов. — А Нефелимы эти они, ну, кто?.. — Тебе еще рано об этом знать, — он качает головой. — Прости, не могу сказать большего. — Но как ты стал ангелом? Родился им? — вновь качает головой. — Прошу тебя, хватит отмалчиваться! — Розмари, — он впервые, кажется, слегка повышает на меня голос. И тут же, словно опомнившись, извиняется. — Прости. Я не помню, да и никто не помнит о том, как стал тем, кем сейчас является. Но человеком я точно не был. — И почему ты в этом так уверен? — Из людей ангелами становятся лишь те, кому нечего оставить в своем родном мире. Потому среди ангелов музыки так мало композиторов. Все они оставляли на земле свою музыку, и никак не могли успокоиться. В общем… это сложно, Розмари.       Киваю ему и молча перевожу взгляд на лестницу. Она опять здесь, только ее не сразу можно заметить. Мы сейчас находимся в поле, полном цветов. Они так дивно пахнут, просто на удивление. А сама лестница скрывает подножие в дивном буйстве природы, а ступени ее укрыты зеленым ковром. На перилах растут одуванчики, где-то в траве попискивают сверчки. Вокруг носятся бабочки. — Волшебно. Аарин, где мы? — Это настоящее поле, оно существует где-то в Молдавии, — знать бы еще, где такая страна находится. — Я уже давненько не видела таких красивых пейзажей. Последний раз нечто подобное мне доводилось наблюдать еще с мамой. — Кстати, о ней! — оживился ангел. — Поднимись по лестнице. — Я давно не играла, не думаю, что мой навык улучшился, — скептично щурюсь. Он что-то задумал, вот по нему буквально видно! На лице написано все! — Давай.       Ну, мне не сложно. Хотя я готова была проглотить свой язык, остановившись на семьдесят пятой ступеньке. — Но как? Ведь было всего… я даже не помню, но явно меньше пятидесяти! — я оборачиваюсь, и чуть не врезаюсь в зависшего над полом ангела.       Только сейчас заметила, какие у него шикарные крылья. Большие, пушистые. Это уже не пух, настоящие перья! Крылья, начинающиеся около лопаток, кончиками перьев уже достают до его поясницы. — Насколько я вижу, — многозначительно изрекает Аарин, опускаясь на траву несколькими ступенями выше меня, — общение с композиторами дает тебе больше опыта, чем вполне натуральная игра на фортепиано. Это большая редкость, Роза. — Это патология? Ну, это же не очень страшно, да? — Такое было только у нескольких, величайших музыкантов! Что ж, тогда твой сегодняшний гость будет очень кстати. И да, — почти исчезнув, ангел вновь улыбнулся мне, — в конце этого сна тебя ждет маленький сюрприз. Тебе понравится, обещаю.       В последний момент своего присутствия, Аарин все же успел бросить мне папку с нотными листами. Открыв ее, я с трудом не рассыпала тонкие листы бумаги. Глядя на «шапку» первого, задумчиво вчитываюсь. Где-то я уже слышала такое название. — Мой ласковый и нежный зверь. Вальс. — Вам знакомо это творение, юная леди?       Чуть не подпрыгнув, оборачиваюсь. Передо мной композитор. Немолодой, совершенно. Но его контуры кажутся намного более четкими, чем у остальных моих «гостей». Значит ли это, что он умер недавно? Или, быть может, все еще жив? Нет, быть того не может. — Да, приходилось слышать. А вы… — мельком гляжу на заголовок, — его автор? Евгений Дога? — Ох, я польщен, меня уже узнают дети на улицах, — он улыбается мне.       Такой пожилой. Но у него добрая улыбка. У многих старичков лица такие добрые и светлые. Он не исключение, хоть еще и не старик. — Ваша музыка. Можно спросить о ней?.. — Конечно, — он пожимает плечами, срывая один из одуванчиков и дуя на него. Большая часть семян опускается мне на волосы и, конечно же, остается там. — Это так забавно. Вы сейчас похожи на маленькую фею.       А он умеет видеть прекрасное в обыденном. Словно бы по волшебству, стоит мне вновь взглянуть на ноты, как в воздухе разливаются звуки мелодии. Того самого вальса, на партитуру которого я сейчас смотрю! И это… действительно волшебно. Легко, словно бы с небес спустились все звезды, и решили закружить меня в вальсе. Вокруг ветер носит семена одуванчиков, играет с подолом моего платья, а я большими глазами, отчего-то полными слез, смотрю на композитора. — Ваша музыка. Она очаровывает. Она словно живая, не позволяет отвлечься. Вызывает какие-то эмоции, но самые настоящие! Как, как вы этого добиваетесь? — спрашиваю взахлеб. Мне слишком интересно услышать его ответ.       Но Дога не торопится. Срывая сразу несколько одуванчиков, он сдувает семена со всех разом. Я с трудом успеваю опуститься на траву, чтобы и самой не стать подобием одуванчика. — Я просто пишу то, что чувствую. Возможно, именно это и есть причина того, что моя музыка вызывает какие-то эмоции. Пишу то, что вижу. Только не словами, я ведь не писатель, а нотами. — Чудно получается, — улыбаюсь ему в ответ. Несколько семян все же осело на моих волосах. — Красивое место, — внезапно изрекает композитор. — Я бы написал о нем что-то. Какой-то простой, нежный мотивчик…       Он двигает рукой в воздухе, покачивает головой, закрыв глаза. И я словно слышу ту самую мелодию, которую он представляет и изображает такими простенькими жестами. Это и вправду магия! Я, конечно, вовремя спохватилась, но ветер, словно подчиняясь движениям рук композитора, подхватил все цветы в воздух, закружил их вокруг меня. — Вы настоящий волшебник, господин Дога! — Только для таких фей, как вы, юная леди, — он смеется в ответ, медленно растворяясь в воздухе. Нет, почему так быстро?! — А знаете, вам идут одуванчики!       Таких комплиментов мне еще никто не делал. Я лишь с грустью гляжу на лестницу. Попытка не пытка! Делаю один шаг вверх. Второй и третий. Невозможно. Сбегаю вниз, еще раз поднимаюсь по ступеням. Никакой ошибки. — Девяносто, — произношу одними губами, — но как…       Неужели навык, позволяющий слышать мелодии по одним мыслям автора, дает возможность так сильно развиваться в плане музыки? Я ведь просто пустила ее в свое сердце… — Ты молодец, Розочка.       Оборачиваюсь. Я глазам своим не верю. Хотя, сейчас поверить им проблематично. Ничего не вижу, слезы не дают. Бросаюсь вниз по ступеням, падая в объятия матери. — Мамочка! — всхлипывая, шепчу одно слово, как припадочная. — Нет, этого не может быть, как ты… Мамочка! — Розмари, дорогая моя, — она прижимает меня к себе, а я все еще не верю в то, что это не сон. Сон во сне, что может быть безумнее! — Я так по тебе скучала! — Мама, ты видела Пьера? — с очередным всхлипом, выдаю я. — Да.       Внутри становится теплее. Значит, они теперь вместе. Ну, все, как и положено. — Розмари, дорогая, у меня очень мало времени, — мама опускается передо мной на колени, сжимая мои ладони в своих. — Я должна кое-что отдать тебе. Обещай, что никогда не расстанешься с этой вещью. Обещаешь? — Конечно! Мам, я… — Нет времени, — она качает головой, а я, сквозь бледнеющий силуэт вижу, как ее глаза наполняются слезами. — Мама, нет! Постой!       Пытаюсь обнять, схватить, удержать этот ускользающий от меня образ. Но тщетно. Лишь в руке теперь чувствую что-то прохладное. Спешу взглянуть. И это… кулон. Обычный кулон в форме сердца. Хм, а что за странная крышечка на нем? Я легонько подцепляю ее ногтем, и… о боги. Пространство вокруг наполняется грустной, такой тянущейся мелодией. И слова. Слова маминой колыбельной. — Мама…