Пианистка: Музыка ангела

Уэббер

      У моего сегодняшнего ночного гостя явно отличная фантазия, стоит это отметить, когда он изволит явиться. Я уже битых пол часа сижу, наслаждаясь чудесными видами.       И я, кажется, уже не впервые, не на природе. Передо мною сцена. Я в театре. Никогда не любила театр, ибо ничего не было понятно. За всю свою жизнь была там всего несколько раз. Правда, последний визит на британский мюзикл о призраке, над мелодиями из которого я и бьюсь уже несколько дней, меня впечатлил. Мелодии чудесные, не поспоришь. Интересно, а не он ли мне сегодня явится? Не господин ли автор того мюзикла, автор этих шедевров? Обстановка подходящая.       Мягкие кресла, тусклое освещение от множества ламп на стенах, яркий свет огромной хрустальной люстры над моей головой. Лакированная сцена с остатками каких-то декораций. Интересно, что же здесь ставили? Мое воображение любит подкидывать мне самые разнообразные обстановки для моих снов.       Решив посмотреть поближе, залезаю на сцену. Только сейчас отмечаю свой сегодняшний наряд, который мне весьма помешал взобраться. Чем-то он напоминает мне платье главной героини из пьесы о Дон Жуане, на которую мама как-то раз сводила меня в детстве. Мельком гляжу на декорации. Ковер, несколько витых стульев, прочный дубовый стол. На столе графин с каким-то напитком, который, видимо должен выступать вином, ваза с одной единственной розой и толстая, увесистая папка. «Вот законченный клавир — Don Juan Triumphant!» — вспоминаю я слова Призрака из мюзикла, незаметно шепча их себе под нос. В памяти услужливо всплывают моменты постановки, на которую мы с Реем ходили несколько недель назад. Маскарад, цветастые блестящие костюмы, тайная помолвка виконта и артистки театра… — Как ты догадалась, что в папке? — интересуется кто-то, приближаясь ко мне. Оборачиваюсь. Как только мои слова достигли его ушей?! Ах, акустика театра помогла? Я читала, что еще не так давно акустику театра проверяли одним нехитрым способом. Сажали людей в самых дальних углах зала, и кто-то должен был раздавить на сцене орех, в полной тишине зала. И этот звук должен быть слышен в любом конце зала. Это потрясает. — Доброй ночи, господин… Эндрю? — улыбаюсь я, замечая монограмму автора на папке. — Интуиция. — Говоришь на английском? — он окидывает меня изучающим взглядом. — Видимо, нет. Смотрю на нем спектакли, и во сне, видимо, говорю, — отзываюсь я, не совсем понимая, к чему он клонит.       Лишь затем понимаю, что композитор, видимо, англичанин. Хотя, к примеру, Людвиг был немец, он никак не мог знать французский. Видимо, это какая-то особая магия моих снов. — Поешь? — краткость — сестра таланта. Он — тому подтверждение. — Нет. То есть, не совсем, — слегка путаюсь в словах, с чего бы? — Сможешь процитировать еще что-то, из той же постановки? Не спеть, просто процитировать.       Я осталась далека от смысла его слов. Слишком уж быстро он говорит, так недолго и свихнуться. — Angel or father? Friend or Phantom? — задаю я вопрос, вспоминая слова Кристины, главной героини мюзикла.       Надеюсь, мое весьма кривое английское произношение не режет ему ухо. Все-таки я не читала либретто, не знакома с полным текстом постановки. Запоминала на слух. — I am forgotten your angel, — отвечает он. Кажется, знает это творение наизусть. — Еще.       Слегка нервно сглатываю, боюсь опозориться перед композитором. Напрягая память, вспоминаю главную тему мюзикла и дуэт Призрака и Кристины. — Ко мне являлся он, в ночной тиши. Он пел мне музыку моей души. Но не во сне теперь, а напрямик, в мой разум Призрак Оперы проник. Он мой… двойник? — мне стоило больших стараний мысленно перевести реплики с английского на мой родной язык, чтобы хоть отдаленно понять, о чем мы вообще сейчас говорим. Все-таки Гильом, по приказу Рея, когда-то пытался обучить меня английскому. — Когда стихает шум и меркнет свет, звучит наш сладостный ночной дуэт, — довольно улыбается композитор. — Знаешь, приятно, что это произведение так запомнилось следующему поколению. — Вы написали его? — это странно. Как я могла видеть в своем мире то, что написал человек, никогда в моем мире не живший? — Я написал музыку для него и продюссировал мюзикл. Либретто было написано не мною, — он качает головой. — Хорошо, раз уж ты хорошо ознакомлена с произведением, что тебе интересно? Один вопрос, я на него отвечу. Любой. И затем я вынужден буду покинуть тебя, Розмари.       Я теряюсь. Так, что делал Бетховен?! Он рассказывал о мелодии, напомнил мне об Элизе… Заставил проникнуться его мелодией, чтобы я смогла ее исполнить. Слишком часто я его вспоминаю. А интересно, он встретил свою возлюбленную? Трясу головой, отгоняя посторонние мысли. Всего один вопрос. Но у меня их десятки! — Что стало с Призраком? Кто он такой?! Расскажите мне о нем. Какова его судьба.       Уэббер присаживается в витое кресло и поглаживает рукой кожу клавира, на которой поблескивают оттиснутые символы. Вглядываюсь. — Так мы… в том самом театре? Он лишь кивает в ответ. Театр «Опера Популер», место действия мюзикла — величественное место. От него захватывает дух. — Что ж, — прерывает мою мысль композитор. — Я обещал ответить. Знаешь, я никогда не считал Призрака злодеем, — «как и я» — так и рвется с языка, но молчу. — Он, скорее, жертва. Несчастная, израненная душа талантливого человека, который не был признан лишь из-за внешности. А что в сути внешность? Обертка. Но, как бы ни прискорбно это звучало, если обертка плохая, то большинство будет судить по ней. Он талантлив, хитер, умеет любить, но до последнего не понимает, что не все в этом мире можно получить, — композитор качает головой. — Что стало с Призраком после событий мюзикла? — присаживаюсь около него, беря в руки клавир. Папка приятно холодит кожу. — Не знаю, — он пожимает плечами. — Каждый из нас имел на этот счет свою версию. Лично я считаю, что он выжил, пережил всех остальных персонажей. И продолжил свое вечное странствие в мире музыки, оставшись непонятым и непризнанным обществом гением. Ведь, как ты знаешь, он принес розу на могилу Кристины, — горько вздохнул, впервые за весь наш разговор. — Ангел музыки не покинул девушку даже после ее смерти. — Все ангелы так делают? — Девочка, — он обращается ко мне тем тоном, которым доктор втолковывает маленькому ребенку, что нужно открыть ротик и сказать «А». Такое неуважение весьма унизительно. Пусть он и великий композитор, это не дает ему права смотреть свысока на меня, без пяти минут Пианистку. — Призрак не был ангелом. Он лишь называл себя таковым. Настоящих ангелов не… — Вы лжете! — вскакиваю. — Они существуют! — С чего ты это взяла? — с непоколебимым спокойствием отзывается Уэббер. — Да потому что я сама видела ангела! Мой ангел музыки, пусть он не настолько коварен и хитер, пусть он не носит маску и лицо его не обезображено, но для меня он всегда будет… — Angel of music? — Да. Он будет для меня моим Призраком. Прощайте, господин Эндрю. Ваша позиция мне ясна, — вздыхаю я. Ожидала от композитора большего, но не все в этом мире прекрасно и соответствует мечтам юной девушки. Слышу за спиной грохот. Это со звоном падает хрустальная люстра, разрывая своим падением всю тонкую ткань моего видения…