Baby, did you forget to take your meds?

— Меня, блять, что? — Микки непонимающе смотрел на Светлану. — Тебя выпустят. И это совсем не из-за того, что я жутко соскучилась. Меня хотят депортировать из страны, и ты должен быть на свободе, чтобы продлить мне визу. Тебе лучше не знать, что я обещала Сэмми, чтобы она отозвала обвинения, и сколько членов мне пришлось пересосать, чтобы это подействовало. — В голосе женщины не было никаких эмоций, кроме привычной злости. Русское очарование, видимо, выглядит именно так. — Какого хуя ты не сделала этого раньше? Я тут торчу уже одиннадцать месяцев! — Парень со злобой посмотрел на жену. Внутри него рождался страх. Что он, блять, скажет Йену? Что с ним случится, если он его увидит? На минуту ему кажется, что легче остаться за решеткой. Одно дело, когда ты понимаешь, что тебе тут торчать еще семь лет и можно спокойно жалеть себя, периодически разбивая чьи-то ебальники, злиться на парня, который ни разу не навестил и где-то там далеко трахает кого-то другого. И совсем, блять, совсем другое дело снова столкнуться с ним, снова почувствовать это выносящее мозг чувство. Видеть его и не иметь возможности дотронуться. Сука. Он ведет себя как сучка. Он должен хотеть выйти отсюда и выбить из Йена все дерьмо. Отомстить. Наказать. Заставить страдать так же сильно, как он. Да. Врать себе — это так по-милковически. — Ты приносил мне и Евгению больше пользы, когда бил должников, а мы получали с этого нормальный процент. Ты и рыжая макушка твоего парня не мелькали в доме. И я могла не работать. — Светлана посмотрела на Микки с отвращением. Блять, как будто это он сделал из тебя шлюху. — Исключила сперму из своего рациона? Оно и видно. Пятна какие-то по роже пошли, злая стала, что пиздец. — Иди ты на хуй! Не заставляй меня жалеть о своем решении. — Удивительно, как она умеет посылать на хуй и решать деловые вопросы, не меняя при этом интонацию. — Когда? — Микки устало провел рукой по лицу. — Через неделю. Пока ты тут, нужно решить еще пару дел. Нам нужны деньги на первое время. — А потом ты снова начнешь сосать хуи! — В этом мы с тобой похожи, ебучий муженек. Только ты предпочитаешь, чтоб над ними был рыжий лобок, — Светлана многозначительно посмотрела на парня. Микки показал ей средний палец. — Есть еще кое-что. Чтобы Сэмми отозвала показания, ты тоже должен это сделать, — женщина полностью проигнорировала его жест. — Пиздец, что?! На хуй! — Он слишком хорошо помнил, что сделала эта сука. Как она нахуй сломала все, что у него было. За одну гребанную минуту. Сломала все. — Тебе придется это сделать или будешь торчать тут еще семь лет. Никаких рыжиков. Нас с Евгением депортируют. Братьям ты нахуй не нужен. Мэнди никогда не вернется в эту помойку. — Ее голос становился все тише и злее. — Твои четверги станут еще хуже. Пиздец. Ну конечно она все знала. Про четверги. Эта ебучая стерва самая первая поняла, что происходит у них с Йеном. А ведь Микки иногда казалось, что они с ней даже подружились. — Поэтому прекрати строить из себя целку и поступи хоть раз как мужик. Можешь грохнуть ее, когда вы вдвоем будете на свободе. Только в этот раз включи мозг и не проеби все снова. Я позвоню завтра и скажу, с кем тебе нужно разобраться перед выходом. Она встала, повесила трубку на рычаг и вышла из комнаты. А Микки еще несколько секунд прижимал трубку к щеке, пытаясь понять, что он чувствует. Пытаясь понять, как он будет себя вести. Внутри у него все плавилось от одной только мысли, что он увидит Йена, и сгорало, когда он понимал, что все, что он теперь может — это только смотреть на него. Прожигать, блять, взглядом. Возможно, они не увидятся. Светлана говорила о том, что он часто ночует у своего парня. У своего, сука, парня. Микки почти застонал. Он знал, что сегодня не сможет заснуть, что ему придется долго дрочить, прежде чем он доведет себя до бессилия и отрубится. Так было каждый четверг. Это был почти мазохизм. Думать о Йене, вспоминать секс с ним, дрочить, представляя его руку вместо своей, вспоминать веснушки на его веках, ржавые ресницы и растрепанные волосы. Вспоминать, дрочить и опять вспоминать. И все ради того, чтобы потом на несколько часов выгнать его из своих мыслей. Довести себя до безумия, чтобы просто уснуть. *** Его встречала Светлана. Кто это еще мог быть? Светлана, которая еще два месяца будет играть на публику, строить из себя заботливую женушку, лишь бы ее не отправили обратно в Сибирь или, блять, откуда она там. Женщина приветливо улыбалась, держа за руку заметно подросшего Евгения, который с интересом наблюдал за тем, как Микки тычет средние пальцы охранникам. Традиция, ёпта. — Меня не было 11 месяцев, за это время он знатно, знаешь…ну. Изменился, — Микки потрепал мальчика по голове. И, твою мать, нежность этого жеста совершенно не вязалась с тем, что всего минуту назад он посылал охранников на хуй. Светлана закатила глаза. — Ему уже почти три года. Конечно, он подрос. Ты мог бы иногда интересоваться тем, как поживает твой сын. Но нет, все, что тебя интересует — это рыжий лобок парня, который уже послал тебя нахуй. — В голосе Светланы почти нет злобы, но Микки еле сдерживается, чтобы не показать и ей средний палец. Но он не делает этого. Просто пара голубых глаз смотрит на него слишком внимательно. — Ох, заткнись! — Он отмахивается от женщины и садится в машину. *** Когда за ним захлопнулась входная дверь, Микки не чувствовал, что вернулся домой. На самом деле это чувство было у него только тогда, когда тут жил Йен. Когда он знал, что вернется, а он спит в его кровати, или готовит какой-то невъебенно сложный ужин на его кухне, играет с Евгением в гостиной, о чем-то спорит со Светланой или аккуратными стопками раскладывает вещи Микки в шкаф. Сука, он даже не знал, что в шкафу можно хранить что-то кроме стволов, пока ебучий рыжик не начал играть в домохозяйку. Нахуй. Нахуй эти воспоминания. Он не должен позволять Йену просачиваться в свои мысли. Он должен держать себя в руках, не думать о том, за сколько секунд смог бы добежать до его дома, не вспоминать его номер телефона, давить в себе желание спросить Светлану, знает ли Йен о том, что Микки вышел. — Со мной живет Таня и Зоя, мы работали вместе, но вряд ли ты их помнишь. У них нет членов. — Она с холодной усмешкой посмотрела на парня. — Они обе живут тут, но трахаюсь я только с Таней. Отлизывает она на пятерку. — Фу, блять! Не порть мой первый час на воле ебучими рассказами о лесбийском сексе. — Микки направился в сторону своей комнаты. — Учти, нам придется изображать супружескую жизнь. Поэтому, если в честь выхода на свободу ты решишь устроить родео на чьем-то хуе — не смей делать это в доме. — Что? То есть ты имеешь право держать тут армию лизалок твоей разъебанной пизды, а я ни на что не имею права? Это, блять, мой дом! — Уже нет. Я растила твоего сына эти 11 месяцев абсолютно одна. Будь благодарен, завали ебальник и готовься играть послушного муженька. — Светлана спокойно развернулась и направилась в свою комнату. — А на чьи ты, блять, деньги кормила этого ребенка?! — Крикнул он в спину женщине. Та лишь хлопнула дверью. Сука, да они почти настоящая семейная пара. Первое, что увидел Микки, когда со злостью распахнул шкаф — была форма Йена. Дерьмо. Он совершенно забыл о том, что вещи Йена все еще тут. Микки быстро схватил первую попавшуюся футболку и захлопнул дверцу. На самом деле Светлана подкинула ему отличную мысль. Он должен потрахаться. Кто-то должен вытрахать из него мысли о созвездиях из веснушек. Просто нужно заняться сексом, и тогда ноющая неудовлетворенность прекратит сжирать его изнутри, и не думать о Йене станет легче. Парень натянул чистую футболку, пригладил волосы и отправился в Бойзтаун. Микки стоял возле барной стойки, потягивал пиво и лениво осматривал окружающую его публику. Он старался найти того, кто ничем не будет похож на Йена: никаких рыжих волос, веснушек, зеленых глаз и длинных пальцев. Это оказалось не так просто, несмотря на то, что клуб был полон. У кого-то был такой же разрез глаз или похожие скулы. И, блять, он видел пятерых парней, у которых в волосах играл рыжий оттенок. Через час поиска он решил, что это не для него. Всегда же можно просто подрочить, так? Он уже направился в сторону выхода, когда увидел его. Микки понял, что парень наблюдает за ним уже несколько минут. В его волосах не было и намека на медь — они были почти белые, кожа загорелая и никаких, мать их, веснушек. Идеальный вариант. Он поймал взгляд парня, и кивнул в сторону туалетов. Они не сказали друг другу ни слова, Микки просто отвернулся, когда парень хотел его поцеловать, наклонился и снял штаны. Через минуту, он почувствовал, как прохладная смазка коснулась кожи. Перед глазами Микки было зеркало, он видел все, что делает незнакомец, как он пальцами проникает в него и растягивает, видел, как параллельно надрачивает свой член. Микки старался не закрывать глаза, не представлять на месте этих пальцев — другие. Блять, он так старался быть здесь. Чувствовать здесь. После того, как парень понял, что Микки готов, он вынул пальцы и заменил их членом. Брюнет видел, как тот закрыл глаза, когда толкнулся в него. Видел, как удовольствие меняет его лицо, делая почти уродливым. Его толчки почти сразу стали резкими и быстрыми. Блондин закусывал губу, стонал, и этот ебучий звук так раздражал. Он должен быть не таким. Совсем, блять, не таким. Пиздец. И Милкович позволил себе закрыть глаза. Всего на секунду. Позволил себе представить, что стоны ниже и мягче, что пальцы тоньше, член толще, кожа покрыта веснушками, а волосы отсвечивают медью. И Микки ненавидел себя в этот момент. Так, блять, ненавидел. Он чувствовал, как его втрахивают в раковину, ощущал, как чьи-то пальцы сжимают его бедра, чья-то ладонь обхватывает его член и скользит по нему в такт толчкам, слышал стоны у себя за спиной. Но Микки знал, что не сможет кончить. Не сможет. Если не представит его лицо. Его лицо, когда он на грани. Когда он совершенно сбивается с ритма, когда теряет всю свою идеальность, когда он становится таким эгоистом, вбивается в Микки с такой силой, что тот чувствует боль. Кончает и кусает свои блядские губы, раздирает их до крови. Слизывает капельки, а потом целует брюнета, даря ему свою кровь, свое рваное дыхание, свои низкие стоны. И Микки почти чувствует его вкус, кончает, сжимается вокруг незнакомого парня, заставляя того вбиваться еще сильнее. Его движения становятся еще резче, секунда и он тоже кончает. Затем приходит в себя и выходит из брюнета. Снимает презерватив и кидает его в ведро. — Было здорово. — Улыбается. Микки лишь хмуро кивает, вытирается бумажными полотенцами и натягивает штаны. Он так себя ненавидит. — Позвони мне, — Блондин протягивает свою визитку. И тут Микки почти смешно. Сука, знал бы ты, где он был только что. С кем он был только что. Но он покорно берет визитку и сует в карман джинсов. Микки не чувствует удовлетворения. Только полное опустошение и презрение к самому себе. К своей слабости, к тому, что даже сейчас, когда Йен выбросил его на помойку и устроил себе игру в новую лучшую жизнь, Микки продолжает думать о нем, когда его трахают. Возможно, ему стоит уехать, навестить Мэнди, отдалить себя от города, где буквально все дышит Йеном, где он слишком близко, где так тяжело держать себя в руках и давить жгучее желание просто его увидеть. Узнать, как он. Принимает ли свои таблетки, предохраняется ли во время секса или рискует собой, трахаясь с ВИЧ-позитивным ебланом. Просто Микки так нужно знать, что с ним все хорошо. Милкович возвращается домой, быстро проходит в свою комнату, тыкает средний палец Светлане, когда та начинает что-то говорить, падает на кровать и засыпает. Ему не хочется думать. Он так устал. Так, блять, устал.