Baby, did you forget to take your meds?

Микки Милкович был ебанной энциклопедией боли. Он знал все ее оттенки. Он так часто испытывал боль. Так часто ее причинял. Когда ему было семь лет, отец впервые избил его до такого состояния, что он несколько дней не мог самостоятельно передвигаться. Микки плохо помнит, что послужило причиной. Возможно, Терри просто был пьян. Но он слишком хорошо помнит ту боль. Боль, которая плавила все его внутренности. Боль, которая скользила по его венам. Боль, которая делала его таким слабым. Он не мог с ней справиться. Он просто лежал и стонал, вцепившись пальцами в подушку, иногда позволяя себе заплакать. Отец потом еще часто избивал его, но бояться Микки начал после того первого раза. Страх тонкими щупальцами проник в его мозг, проник в его сущность, заставляя сжиматься каждый раз, когда он видел, что Терри не в настроении. И Микки все детство боялся своего отца. Он смог дать ему сдачи только когда ему исполнилось одиннадцать, смог ударить его в ответ, поймав кулак, который предназначался Мэнди. Парень до сих пор помнит непонимание в глазах Терри, для которого это было полной неожиданностью. В тот день он избил его так, что он неделю не появлялся в школе. Зато он не тронул Мэнди. И Микки считал это своей первой победой. Потом, когда ему исполнилось четырнадцать, он впервые почувствовал возбуждение в душе, после футбола. Он смотрел на голую спину своего соседа, на его ягодицы и чувствовал, как его член твердеет. Микки стало так страшно. Так, по-блядски страшно, когда он представил, что с ним сделает отец, если узнает об этом. Это был животный страх, от которого плавилась кожа, а кровь застывала, отказываясь скользить по венам. И тогда он начал стараться заслужить уважение Терри, используя его любимые методы. Причиняя другим боль. Он разбивал кулаки о чьи-то лица, издевался над одноклассниками, воровал, толкал траву малолеткам. Делал все, что могло бы понравиться Терри. Все, что позволит не допустить и мысли о том, что его сына возбуждают парни. И Микки не чувствовал, что ведет себя неправильно, он позволял себе считать, что просто выживает, что весь мир — это джунгли, где побеждает сильнейший. А потом появился Йен. Такой, блять, идеальный Йен. Он должен был превратить его лицо в кровавое месиво, причинить ему боль, показать, что он — Микки — сильнейший. Смотреть на его кровь, чувствовать ее на своих пальцах, слышать, как ломаются его кости, как он стонет, хнычет, вдыхать его страдания. И он должен был наслаждаться этим. Но тогда в комнате, когда Микки поймал его взгляд, он сломался. Сдался. Позволил себя трахнуть. Он так хотел, чтобы его трахнули. Микки отпустил себя. Все то, что он столько лет скрывал от своего отца, от братьев, от самого себя, все это разрушилось за одну гребанную секунду, когда он поймал взгляд Йена. А потом все понеслось так быстро. Как будто поезд на предельной скорости сносил все его стены. Все эти стены, которые он полюбовно выстраивал долгие годы. Не позволять себя трахать. Не целовать парней. Не разрешать собой манипулировать. Ни по кому не скучать. Ни о ком не заботиться. Ни в кого не влюбляться. Не позволить Терри узнать о том, что его сын — гей. Йен смел их все, разрушил, не оставив даже фундамента. Превратил в пыль то, что он строил так долго. Заставил его задыхаться от восторга, чувствовать так глубоко, ощущать так пронзительно. Заставил его пойти против отца, наступить на свой страх, который рос в нем столько лет, который так прочно пустил корни, что почти сросся с кожей, почти впитался во все внутренности. И Микки сделал это. Сделал, чувствуя себя счастливым, купаясь в своей крови, чувствуя, как все тело пылает от боли, в то время как внутри у него все искрилось от силы, от ощущения того, что он поборол этот свой страх. Он чувствовал, что способен на все. А потом Йен разрушил и его. Окунул его в такую боль, которую он не испытывал никогда. Даже тогда, в семь лет, когда он ревел ночами в подушку. И теперь Микки боялся Йена. Так сильно боялся, как когда-то боялся Терри, который считал, что избивать ребенка до полусмерти — это отличный метод воспитания. Микки знал, каким жестоким может быть Йен, он слишком хорошо помнил, как тонул в боли, не видя просвета, не видя конца, не ощущая себя живым. Он испытывал настоящее мучение, потому что знал, что все, что ему нужно в жизни, все, что ему когда-либо будет нужно — это человек, который причинил ему такие страдания. И что он почти готов почувствовать эту боль снова, лишь бы только хотя бы на несколько секунд ощутить то счастье, которое охватило его, когда он скинул с себя оковы своего отца и признался в своей ориентации. То счастье, которое настигало его, когда он чувствовал Йена внутри себя, когда видел как тот улыбается, когда слышал его стоны или вылизывал его кожу. Он, как мазохист, желал этой боли. Готов был расплатиться ей. Только он знал, что Йен уже не принимает эту валюту. Что у Йена уже другие запросы. ___ Микки уже сутки не выходил из комнаты. На работе у него был выходной, а Светлану он послал нахуй. Микки уже сутки просто пялился в потолок. За окном закат сменялся рассветом, ночь — днем, но он не замечал этого. В его мыслях, как и во взгляде, была пустота. Парень сам не мог поверить, но из них пропал Йен. Возможно, это была защитная реакция организма, желание отгородиться от боли, способ не испытывать ее, не перекручивать свои внутренности в мясорубке, вспоминая их встречу. Йен был почти прежним, почти, таким как раньше, пока не увидел Микки. Был таким привычно приветливым, таким со-всеми-флиртующим Йеном, который любил людей, который впускал их в свой мир, охотно шел на контакт и улыбался дурацким шуткам. Микки смотрел на него те несколько секунд, пока оставался незамеченным и чувствовал, что его не существует. Чувствовал, что Йен стал прежним, тем самым Йеном, тем в которого он когда-то влюбился. Не сломанным, несчастным, биполярным и одиноким. Немного потрепанным и похудевшим, но прежним. Он видел Йена, у которого в жизни нет Микки. Который вычеркнул его, забыл, выбросил, зачеркнул и замазал дешевой краской все воспоминания о нем в своем сердце. И это было так больно, что он почти задыхался. И это было так правильно, что он почти желал, чтобы это было правдой. Потому что все, что он хотел — это чтобы Йен стал прежним. Стал тем самым охуенно солнечным Йеном, который так любил жить. И даже если Микки придется оставить его, перестать надеяться на то, что они снова будут вместе — он готов дать ему это. Его мысли подтвердились, проявились красными чернилами прямо в воздухе в тот момент, когда Йен все-таки увидел его. И Микки стало так тяжело дышать этим воздухом. Ох, блять, он видел все. Видел, как за секунду разрушилась возведенная Йеном стена, рухнула его защита, как расплавилась улыбка, как вся его жизнерадостность исчезла в сточной канаве. И в этом кафе стало так темно. Так, блять, холодно. От его поломанного голоса внутри что-то оборвалось, что-то треснуло, и Микки знал, что оно больше никогда не срастется. Микки собрал все свои силы, собрал все, что у него было, чтобы справиться с собой, чтобы не показать слабость. Не дать увидеть, что внутри все шипит и плавится. Две минуты их дурацкого разговора выдавили из него все соки, выжали, вымотали. В тот момент, когда Йен отвел взгляд, Микки почувствовал себя так, как будто кто-то выбил почву из-под его ног. Его взгляд, как и прежде, обладал властью. Держал жизнь внутри, скреплял между собой осколки того, что осталось от Микки, осталось от его силы, от его слабости, от его жизни. И когда он отвел взгляд, Микки снова сломался. Его ударило понимание того, что Йен сможет стать прежним, но для этого придется его отпустить. И блять. Это было так больно. Эта боль аккумулировалась, разрасталась, заполняла собой все его существование. Микки знал, что она теперь всегда будет рядом с ним. Будет в нем. Знал, что она его спутница до конца жизни. И он знакомым жестом приветствовал ее. Потому что Микки Милкович знал о боли все. Он сам стал этой болью. ______ На следующий день ему все же пришлось встать с кровати и отправиться на работу. И теперь у него был план. Он соорудил этот план из остатков мыслей, из раздробленных желаний и поломанных надежд. Он справится. Он продержится. Отработает положенные два месяца, избавится от Светланы, а потом уедет. В другой город, в другой штат, в другую страну. В другой мир. И Микки больше не жалел себя. Он жалел только о том, что ему придется вычеркнуть из жизни и Ева. Мальчик все-таки был его сыном, и Микки в своей извращенной манере любил его. Хотел о нем заботиться. Возможно, Светлана разрешит им видеться. Возможно, еще есть шанс, что Микки станет ему настоящим отцом. Постарается им стать. Но сейчас он должен спасти себя. Спасти Йена от себя. Дать ему шанс жить правильно. Жить счастливо. Натягивая на себя клетчатую рубашку, Микки чувствовал внутри силу. Наконец-то чувствовал опору. Первый раз за этот гребанный год, он чувствовал, что у него есть шанс. Но жизнь решает по-другому. В 13.24 в кафе врывается Йен. И то, что видит Микки, заставляет его похолодеть от ужаса. Волосы Йена растрепаны, а в глазах — паника. На нем нет куртки, а рубашка вся в пятнах крови. И гребанная кровь везде. На его щеках, руках, в его волосах. Микки чувствует, как внутри все сжимается. Он перестает осознавать, где он находится, все, что его волнует — это Йен. И кровь. Кровь, от которой, в глазах становится темно, весь мир дробится на части, сердце пропускает удары. Он так часто видел Йена в крови. И так часто сам служил причиной. Но почти всегда в этот момент и он сам был в крови. Сейчас, когда он решил оставить Йена в покое — больше никто не должен причинять ему боль. Никогда. Блять. Просто никогда. Микки подлетает к нему, хватает за запястья, заставляет посмотреть в глаза, и снова ужасается. Его глаза совершенно безумные, он пытается ухватиться взглядом за Микки, но у него плохо получается. — Бля, Йен… Что, еб твою мать, случилось? Ты в порядке? Ты ранен? — Микки совершенно не узнает свой голос. Он никогда не слышал в нем столько истерики. — Что…? Пожалуйста. Блять, пожалуйста. Пусть это все будет сном. Пусть это будет не его кровь. Пусть с ним все будет в порядке. Йен наконец смотрит ему в глаза, делает вдох и немного успокаивается. — Я? Нет… — Он изо всех сил мотает головой. Так сильно, что мог бы свернуть шею, если бы Микки вовремя не остановил его. — Что. Блять. Случилось? — Он кладет руку на его щеку, заставляя снова посмотреть в глаза. И Микки чувствует, как пальцы становятся мокрыми от крови. — Авария… Велосипед… Господи, Мик, ему было всего девять. — Он всхлипывает. — Он… на моих руках… я ничего… ничего не смог… И Микки понимает, что он, кажется, не дышал все это время. Он вздыхает с таким облегчением, что в груди становится больно. Йен цел. Это, блять, не его кровь. Он прижимает его к себе, чувствуя, как тот дрожит. — Столько крови… Мик, там было столько крови. — Он почти шепчет, его голос смешивается с всхлипами, и Микки обнимает его еще сильнее. Он чувствует на себе взгляды всех присутствующих, но ему плевать. Все на чем сейчас сосредоточен его мир — это бьющийся в истерике Йен. Через несколько минут Микки понимает, что тот слегка успокоился, и тихо шепчет: — Я попрошу Алекса сделать тебе кофе, пока мы приведем тебя в порядок, окей? Это и правда, забота в его голосе? Йен кивает и Микки ведет его в туалет. Он осторожно смывает кровь с его лица, рук, пока тот бессвязно бормочет: — Мик, прости. Я просто… Это первый раз, когда кто-то умер у меня на глазах. Блять, его буквально разорвало на части. — Его голос опять срывается. — Я сегодня не принял таблетки и все просто… блять. Все… слишком ярко. — Ш-ш-ш. Все окей. Слышишь, Йен? — Он сжимает руку на его предплечье и заглядывает в глаза. — У тебя есть с собой какие-то таблетки? Успокоительное? Что-то, чтобы прийти в себя? Йен на секунду задумывается. — Нет. Но я могу попросить… — он смотрит на Микки почти жалобно, — я могу попросить Калеба привезти их. Микки отворачивается, силясь справиться с собой. Калеба. Конечно, блять, Калеба. — Хорошо. Позвони ему. — Он никак не может справиться с холодом в своем голосе. Калеб-ебучий-супермен-Дэниэлз. Микки держит Йена за руку, пока они ждут Калеба. Чувствует, как тот со всей силы впивается пальцами в его кожу. Знает, что завтра будут синяки, но не произносит ни слова. Просто позволяет стать спасательным кругом. Держаться, пока не приехал настоящий спаситель. Йен послушно пьет кофе маленькими глотками и тоже молчит. Микки знает, что внутри у него ураган, что внутри он кричит, что внутри задыхается, но ничем не может ему помочь. Поэтому Микки просто гладит его пальцы свободной рукой. Просто слушает его дыхание. Микки просто рядом. ____ Потом, ночью, он снова пялится в потолок. Его план провалился даже не начав свершаться. Рухнул со скалы, разбился на миллион осколков, превратился в пепел. Он не сможет оставить Йена. Сегодня он видел свое сердце. Такое глупое, такое жалкое, оно валялось под ногами. Оно было перепачканным в песке, в чужой крови, в опилках прошлой жизни. Оно билось так яростно, оно умирало так мучительно, оно кричало и страдало, пока рядом был Йен. Тот самый Йен, который вырвал это сердце, растоптал его, извалял в грязи. Но оно все еще принадлежало ему. Оно, такое никчемное, такое непослушное, все еще принадлежало Йену. И даже если он больше никогда не захочет его, даже если он все для себя решил — это дурацкое сердце не может по-другому. Оно, блять, такое слабое. Микки ненавидел слабость. Он выбивал ее кулаками из других людей, он использовал ее как рычаг воздействия, он смеялся, издевался, чувствовал свою силу рядом с теми, кто слабее. Но больше всего Микки ненавидел свою слабость. Если бы он мог… Блять, если бы он только мог раскроить себе череп, разбить в кровь лицо, чтобы избавиться от этой слабости. Выжечь Йена из себя. Вот уже столько лет его слабостью был один и тот же человек. И Микки пробовал все. Он посылал его нахуй, избивал, игнорировал, смеялся над его чувствами, отвергал, пробовал на вкус его кровь, вдыхал его злость и ненависть. Но ничего не работало. Микки смотрел в свое зеркало. Он растирал кровь по веснушчатому лицу, но больно было ему. Он бил, но чувствовал себя слабым. Он посылал его нахуй, но мечтал стать ближе. И он сдался. Он превратил свой мир в мир Йена. Микки видел их мир как комнату. Где все было расставлено так, как хотел Йен, где было уютно, тепло, где пахло домашним печеньем. Микки помнит этот запах. Так, блять, хорошо помнит. В этой комнате Йен его трахал, в этой комнате он его обнимал. В этой комнате Микки просыпался ночью и просто слушал его дыхание. И ему не хотелось выходить наружу, ему всегда хотелось быть там. А потом Йен ушел. И унес с собой весь уют, все тепло. Всю жизнь. И Микки никак не мог научиться жить один в этой комнате. И даже спустя год, он все еще ждет, что Йен вернется к нему. Не разрешает себе ждать. Но его сердце такое слабое. Просто, блять, слабое.