Baby, did you forget to take your meds?

Утро для Микки началось в 5.00. Началось оно с громкого плача Ева, который не прекращался достаточно времени, чтобы парень понял, что больше поспать ему не удастся. — Блять, женщина! Успокой своего ребенка. Какого хрена он орет уже полчаса? — Микки без стука врывается в комнату Светланы и мгновенно жалеет об этом. — Блять! Блять! Светлана поднимает на него взгляд, не прекращая трахать какую-то из своих «девочек» длинным розовым вибратором. — Это и твой сын. Можешь попробовать справиться с ним самостоятельно. Я немного занята. — Ее голос прерывают стоны полностью голой блондинки, которая совершенно не стесняется своих расставленных ног и вошедшего в комнату Микки. Которого сейчас вырвет. Он зажмуривается в надежде, что мерзкая картинка исчезнет из его головы. Но, блять, это, похоже, останется с ним навсегда. — Твою, блять, мать! Какого хера вы трахаетесь в 5 утра? — Он не решается снова открыть глаза. Потому что он, блять, все еще слышит хлюпающие звуки, с которыми вибратор проникает в блондинку. И он бы был совершенно не против оглохнуть. — Это проблема? Вы с Рыжиком трахались вообще без перерыва на сон. «Да, Йен!», «Быстрее, Йен», — В голосе Светланы звучит издевка. — Завали свой ебальник! Господи, лучше бы он сдох. Лучше бы он просто сегодня не проснулся. Потому что Евгений не прекращает орать, потому что стоны Зои громче этих криков, потому что он слышит звуки вибратора, потому что… Блять. У него так давно не было секса. Нормального секса. Того, блять, такого охуенного секса. — Просто заткни своего ребенка! Мне надо на работу! — Микки хлопает дверью, не желая слушать ответ Светланы. Ему нужна сигарета. Ему нужен секс. Ему, блять, так нужен Йен. Нет ничего удивительного в том, что на работу Микки приходит первым. Ну, блять, совсем первым. И почти час ему приходится сидеть возле двери, потому что Бетти не приходит так рано. Он молча встречает ее непонимающий взгляд, давя в себе желание, послать ее нахрен или показать средний палец. Через двадцать минут приходит Алекс, сверкая своей улыбкой, аккуратной бородой и ебучей клетчатой рубашкой. И Микки видит, твою мать, он просто видит его это «послесексовое» свечение. И, блять, это ненормально. — Алекс наконец-то помирился со своим парнем. — Бетти влезает в его мысли, желая донести такую супер-блять-важную информацию. — Они два месяца вообще не разговаривали. Не знаю в чем там причина, но Алекса это сильно подкосило. А теперь смотри — сверкает весь. Микки рычит внутри. Ну конечно, этот гребанный красавчик — гей. Недаром он так улыбался Йену. Милковича охватывает внезапная злость. Даже этот гребанный Алекс, бармен в ебучей забегаловке, ближе к Йену, чем он. Он может ему улыбаться, флиртовать. Блять, да просто разговаривать. — Спасибо. Я бы просто нафиг умер без этой информации, — Микки злится и, не сдерживаясь, хамит Бетти. Она просто нихера не понимает. Не знает, каково это - быть Микки Милковичем, человеком, который даже потрахаться не может, не думая о веснушках и волосах цвета пожара. — Милкович, не завидуй. На твою задницу мало кто поведется в принципе. — Бетти — настоящая прелесть. — Заткни рот и иди уже, наконец, делай свою работу. И Микки идет. И выполняет. Потому что, блять. Осталось два гребанных месяца. В 14.00 в кафе входит Йен, и Микки почти смешно. Он входит за руку с мистером Брауни, но от него не исходит послесексовое свечение, и Микки становится легче. На одну жалкую секунду ему становится легче. Они садятся за столик возле окна, Калеб что-то говорит, а Йен только кивает, его взгляд скользит по помещению, задерживается на Микки и останавливается. Он улыбается уголками губ, так, что почти незаметно. Так, что понять может только Микки. И Милкович смотрит на него не отрываясь, наслаждаясь этим контактом, на несколько секунд позволив себе представить, что никого вокруг нет. Что они одни в кафе. Одни во всем ебучем мире. Никаких Бетти, сверкающих бородачей, шоколадных парней. Никаких таблеток. И никакой биполярки. — Милкович, твою мать! Прими заказ! — голос Бетти возвращает его в реальность. Но он не отрывает взгляд от Йена пока идет к их столику. Просто не может. — Привет, Микки. — Йен улыбается, но его пальцы с силой сжимают запястье Калеба. — А мы тут решили, ну знаешь, пообедать. Микки несколько секунд смотрит на него и просто кивает. — Это Калеб. Он… — Йен запинается, но быстро справляется с собой, делает вдох и… — Микки. — Милкович протягивает руку Калебу, отрывая взгляд от Йена, просто не желая слышать продолжения. Это так трусливо, но он не хочет слышать этого «мой парень». Блять. Он не может этого слышать. Калеб пожимает его руку, пробегая взглядом по татуировкам и вежливо улыбается. — Микки, он мой… — Йен опять запинается. Твою ж мать. Неужели тебе так сложно справиться с собой? — Старый знакомый. Мы проводили вместе … досуг. — Микки отворачивается от Йена, не в силах больше смотреть ему в глаза, и не замечает проскользнувшего в его взгляде огорчения. — Рад познакомиться. — Калеб даже улыбается ему. Такой, блять, вежливый. Такой идеальный. Покажите, куда блевать. — Готовы сделать заказ? — Микки тоже может быть вежливым. Калеб освобождает руку из ладони Йена, чтобы взять меню, и тот сжимает пальцы на столешнице. Как будто ему все время нужно за что-то держаться. Как будто нужно чувствовать опору. — Я буду только кофе. Американо без… — Йен даже не смотрит в меню. — Молока и сахара. — Микки заканчивает за ним фразу и сразу одергивает себя. Блять. Он физически чувствует на себе взгляд Йена. — Я думаю, что тебе нужно что-нибудь съесть. — Калеб не поднимает взгляда от меню, но в его голосе звучит такая забота, что Микки морщится. Он знает, как Йен ненавидит эту заботу. Эту жалость. Этот такой Фионин тон. — Давай я сам буду решать, что мне нужно, окей? — Раздражается. И Микки почти радуется этим его иголкам, узнавая Йена. Того самого Йена, который был всегда. Который, был раньше. — Мы уже говорили об этом. Я думаю, что… — Калеб поднимает на Йена взгляд и пытается снова взять его за руку. Тот быстро ее выдергивает. — Я. Сам. Буду. Решать. — В голосе Йена столько злобы, что Микки хочется улыбаться. — Я понял. Американо без молока. — Микки делает вид, что записывает заказ в блокнот, а потом переводит вопросительный взгляд на Калеба, ожидая его выбор. Он все еще чувствует на себе взгляд Йена, но не поворачивается. У него нет на это сил. — Мне салат буратта и шпинатовый суп. И американо. С соевым молоком. Микки ухмыляется, но быстро прячет улыбку. — Еще бы, блять. — Говорит себе под нос. — Прости, что? — Калеб делает вид, что не расслышал. — Еще что-то? Брусничную гранолу или овсяный маффин? — Микки старается подавить откровенную издевку в голосе. — Нет, спасибо. — И Калеб снова делает вид, что все окей. Микки отходит от их столика, не смотря на Йена, но он уверен, что тот улыбается. Потому что Микки всегда чувствовал его улыбку. Даже не видя его. Просто в комнате на мгновение становилось теплее. Просто в мире Микки становилось теплее. Пока на кухне готовят заказ, а Алекс возится с кофе-машиной, Микки делает вид, что старательно протирает столы, стараясь не слушать то, о чем говорят за единственным занятым столиком. — Йен, мне казалось, что мы говорили об этом. Если ты не будешь правильно питаться… — Тогда что? Твои овощи и соевое молоко помогут мне излечиться от биполярки? И Микки даже не нужно смотреть в их сторону, чтобы знать, какое выражение лица у Йена в данный момент. Он сам видел его несколько раз. Он слишком хорошо помнит эти разы. — Я не об этом, Йен. Ты должен заботиться о своем здоровье. Ты не сможешь бороться с болезнью, если твоему организму не будет хватать на это сил. — Калеб, похоже, просто не желает затыкаться. — Сильно твое соевое молоко помогает в борьбе с ВИЧ? Микки оборачивается, желая увидеть лицо Калеба в этот момент. Йен так легко переходит грани. Это то, за что его стоило бы ненавидеть. То, что так часто выводило Микки из себя. То, из-за чего он так часто разбивал веснушчатое лицо в кровь. Но Калеб лишь качает головой и замолкает. Через несколько минут Микки молча приносит их заказ. Больше никто из них не произносит ни слова. Йен отстранено наблюдает за улицей через окно, а Калеб поглощает свою суперполезную еду. Так же молча они расплачиваются, но в самых дверях, Йен что-то тихо говорит Калебу и возвращается в кафе. За Калебом закрывается дверь, а Йен подходит к Микки. А Микки старается справиться с собой, чтобы пережить этот разговор. — Мик, я хотел… Я хотел сказать спасибо, за то, что ты был со мной тогда. — Он не смотрит в глаза, а его пальцы снова теребят браслет. — И еще извиниться. Я не должен был… Блять. — Все окей. Микки старается поймать его взгляд. — Не окей. Мы расстались, а я продолжаю… Черт, я в тот день просто не принял таблетки и все пошло по пизде. — Йен запускает руку в волосы и Микки наблюдает, как сквозь его пальцы скользит шелк цвета заката. Твою мать. Ему так легко представить свои пальцы в этих волосах. Вспомнить какие они на ощупь. — Йен. Все окей. Ты всегда можешь… То есть, если тебе нужно, я всегда рядом. Господи, почему это звучит так сопливо? Почему это звучит так искренне? — Спасибо. — Йен наконец смотрит ему в глаза и все снова становится целым. Так правильно. Так нужно. И мира вокруг не существует. — Как ты, Мик? Ну, то есть, я вижу, ты вроде как пытаешься стать правильным. — Йен обводит взглядом кафе, слегка поворачивая голову и взгляд Микки утыкается в его шею, в слегка выступающую ключицу и ему хочется застонать от желания пройтись по коже губами, провести языком, оставить темные засосы, вдохнуть запах и прижаться к Йену всем телом. Снова почувствовать себя живым. Блять. Это все Светлана со своей шлюхой и Алекс со своим ебучим свечением. Он не должен думать о сексе. У них вроде как серьезный разговор. Первый длинный разговор за хуеву тучу времени. — Я должен отработать два месяца, а потом… потом будет видно. — Микки отводит взгляд от его шеи, борется со своими мыслями и почти побеждает. — Поедешь проведать Мэнди? — Мэнди? — Мы виделись с ней. У нее вроде как все в порядке. Нормально зарабатывает и наконец-то почти счастлива. — Йен улыбается уголком губ. — Я рад за нее. Смогла вырваться из этой помойки. — Без твоего братца-мудака смогла, да? — Микки ухмыляется. Йен ничего не отвечает. Несколько секунд они молчат, и он снова запускает пальцы в волосы. И Микки почти готов взвыть. Потому что он никак не может отвести взгляд от его пальцев. Он вспоминает, как эти пальцы исследовали его рот, как он сам сосал их, смачивая слюной, как втягивал, чувствуя, что короткие ногти царапают нёбо, слышал рваное дыхание парня. А потом как Йен проникал этими своими охеренно длинными пальцами в его задницу, как надавливал на простату, как трахал, придавливая к столешнице, сменяя два пальца — тремя. Микки помнил, как его бедра больно упирались в край стола, но он совершенно не обращал на это внимания, он извивался, стараясь сильнее насадиться, почувствовать его еще глубже, помнил, как прогибал спину и умолял заменить пальцы членом. А еще он помнил тот момент, когда Йен, наконец, сжалился над ним и сделал это. И, блять, это были совершенно не те мысли, которые должны быть в его голове сейчас. Совершенно не те. И уж точно он не должен чувствовать, как его член становится тверже от этих воспоминаний и как тяжело становится сохранять ровное дыхание. — Как там Ев? Картинка трахающего его Йена растворяется в мгновение, когда Микки слышит вопрос о сыне. Ну твою ж мать. — Ты знаешь ответ на этот вопрос лучше, чем я. — Его голос звучит хрипло и Йен смотрит на него с интересом. Блять, он знает, что значит эта хрипота. Он, блять, помнит. Микки отводит взгляд. — Мне нужно… — Он старается прокашляться. — Мне нужно работать. Твою мать. Милкович, ты так палишься. Тебя же, блять, видно насквозь. — Ага. — Йен улыбается уголком губ, продолжая внимательно рассматривать Микки. — А я, пожалуй, пойду. Еще раз спасибо, Мик. Йен на мгновение сжимает его плечо и Микки вскидывает голову. Он чувствует его пальцы через гребанную клетчатую рубашку. Чувствует через свою кожу. — Ты это… заходи. Я имею в виду… если захочешь американо. — Он кивает в сторону Алекса, прекрасно зная, как жалко это все звучит. Он такой слабак. Готов почти умолять, чтобы увидеть его снова. Чтобы коснуться. Провести пальцами по его векам, разгладить морщинку между бровей, сгореть заживо, лишь бы хотя бы на минуту согреть его. — Хорошо. И Йен улыбается. Почти по-настоящему. Почти как раньше. А потом Микки еще несколько минут не может перестать пялиться на закрывшуюся за ним дверь и улыбаться в ответ.