Baby, did you forget to take your meds?

Йогурт. Клубничный йогурт. С кусочками ягод. И чтобы прохладный. Не такой как любит Калеб — почти теплый, а прохладный, такой как когда-то давал ему Кеш. Нет, не клубничный. Лучше персиковый. Персик полезнее, правда, ведь? Но клубника совершенно точно — вкуснее. Может тогда вишневый? Нет, вишня слишком кислая. И вдруг попадутся косточки? В йогурте бывают косточки? Кажется, когда Карлу было три года… Или не Карлу? Лучше все-таки клубничный. И цвет у него приятный. Не такой насыщенный, как у вишневого; и не такой бледный, как у персикового. Может тогда пудинг? Когда-то давно Фиона готовила банановый. Кажется, что это было так давно… На день рождения Липа, или нет? Но было вкусно, совершенно точно. Нет, все-таки йогурт. И обязательно прохладный. — Что ты, блять, ищешь? — Голос Микки врывается в сознание яркими искрами. Микки. Черт, Микки. — Йогурт. Я хочу йогурт, Мик. — Йен на секунду отрывается от разглядывания содержимого полки в гостиной и поворачивается к парню. Микки выглядит удивленным. Мягко сказано. Скорее ошарашенным. — Что, блять? — Йогурт, Микки. Клубничный. Такой, как готовила…. Нет, блять, такой как приносил Кеш. — Йен объясняет ему. Как он не понимает? Это же так просто. Обычный йогурт. Микки сжимает пальцами переносицу. Йен не любит этот жест. Он значит, что Микки переживает. Что его что-то сжирает изнутри. Йен отходит от полки, подходит к нему и берет за руку, заставив оторвать пальцы от переносицы. Заставив посмотреть в глаза. Твою мать. У него такие красивые глаза. Он вообще в курсе? — Ты мне так нравишься, Мик. — Йен проводит пальцами по его щеке. — Но ты иногда так тупишь, Мик. Мне нужен йогурт, понимаешь? Микки смотрит в его глаза и молчит. — Клубничный йогурт. Только обязательно прохладный. Такой как приносил… — Кеш. Я понял. — Микки, наконец, реагирует на его слова. — Йен, тут нет йогурта. Мы в 20 километрах от города и долбанная тачка походу накрылась. Йен смеется. — Не ври мне, Мик. — Ты уже полчаса обыскиваешь весь дом, ты даже на чердаке уже был, Йен. У тебя гребанная паутина в волосах. Микки тянется к его волосам, и осторожно проводит по ним рукой. Йен на секунду прикрывает глаза, чувствуя его прикосновение так остро, что внутри все загорается. Ему хочется прижаться к Микки всем телом. Позволить этому огню охватить его полностью, заставить каждую маленькую частичку кожи гореть. Пылать. Это как опускать замерзшие пальцы в горячую воду. Сначала почти больно, а потом тепло как будто проникает под кожу. Покалывает. Разливается по всему телу. И Йен уже почти тянется к его губам, но останавливается. Его что-то мучает. Йогурт. — Мик, мне, правда, очень нужен йогурт, понимаешь? — Галлагер, блин. — Микки тяжело выдыхает. — У меня есть отличная замена. Хочешь, я приготовлю блинчики? Секунду Йен думает над его предложением. — Только с клубничным джемом. Не люблю персиковый. Он скучный. Тут Микки не выдерживает и фыркает от смеха. — Скучный, блять. Пиздуй на кухню, Галлагер, будь у меня на виду, окей? Только сначала… — Микки переводит взгляд на его грудь и шею. Сглатывает. — Сначала оденься, будь добр. Йен в непонимании переводит взгляд на свою грудь. Точно. Утром он вскочил с кровати, совершенно забыв, что на нем только пижамные штаны Алекса, которые он нашел в шкафу. Он послушно поднимается наверх, заходит в комнату и ловит свое отражение в зеркале. Волосы совершенно спутаны, пряди растрепаны, в них запуталась паутина. А на шее… Йен подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть. С правой стороны, прямо возле ключицы по бледной коже расползся темной кляксой засос, а рядом еще один, поменьше. И третий, почти незаметный, под самым ухом. Йен на секунду копается в своих воспоминаниях, выуживает что-то и начинает смеяться. Ему кажется, что весь мир смеется вместе с ним. Микки. Микки, твою ж мать. Йен продолжает смеяться, когда стягивает с себя штаны и подставляет кожу под теплый душ. То, что нужно. В голове потихоньку проясняется. Микки оттолкнул его тогда в сугробе и в магазине…. Блять. Йену не хочется об этом думать, не хочется снова чувствовать эту гребанную горечь. Вспоминать, что Микки снова смотрел на него с этой своей заботой, этой своей жалостью. Искал в нем биполярку. Не считая его способным ее контролировать. Йену хотелось зарычать. Он был почти счастлив, наблюдая за тем, как Микки спит, улыбаясь во сне. Наблюдая за тем, как растет бугор в его джинсах. Йен знал, что ему снится. Совершенно точно. А потом эта вспышка в магазине и то, как он его оттолкнул в снегу. Йену начало казаться, что Микки больше не интересно. В нем проснулась курица-наседка, которая покупает гребанные помидоры и листья салата. Но нет. Ох, блять, нет. Микки воспользовался его болезнью и блять. Йен помнит его руку на своем члене. Помнит его рот на своей коже. Помнит его дыхание и тихие стоны. Как будто сквозь дымку, но помнит. Йен чувствует, как его член твердеет. Он вспоминает. Представляет пальцы Микки на своей коже, представляет его рот. Его жаркий рот, который так глубоко заглатывает. Такой влажный. Такой горячий. Блять.  — Галлагер, какого хуя ты так долго? — снизу слышится голос Микки. И он добавляет яркости в фантазию Йена. Он водит рукой по члену, ускоряется, представляет на месте ладони рот Микки, а потом кончает, тяжело дыша. Через минуту он выходит из душа, вытирается, натягивает одежду и спускается вниз, продолжая улыбаться. Из кухни уже пахнет блинчиками. Твою мать. Микки Милкович готовит ему завтрак. Ради этого стоило жить. Когда Йен заходит на кухню, он снова едва не давится смехом. — Выглядишь очаровательно, Мик. Фартук? С каких пор ты боишься испачкаться? — Заткнись, Галлагер. У твоего долбанного дружка дома одни клетчатые рубашки совершенно уебищных цветов. А я не знаю, сколько нам тут еще торчать. — Микки пытается добавить в свой голос злости, но Йен легко находит в нем смущение. Он снова тихо смеется. Подходит к Микки сзади, пока тот старается перевернуть блинчик на сковородке. — Мне, правда, нравится, Мик. — Он наклоняется к самому его уху, ловит губами его запах, пускает в свои легкие. Микки замирает. Им так легко управлять. Еще немного и он подастся на встречу. Йен играет с ним. Не касается его кожи губами. Только дыханием щекочет его мочку уха. — Но, знаешь, Мик. Ты мог бы готовить эти блинчики совсем без одежды. — Йен запускает пальцы в его волосы и притягивает к себе. Микки послушно поддается. Прикрывает глаза. Да, Милкович. Все как раньше. — И в следующий раз… — Йен ловит губами мочку его уха и аккуратно касается языком. — В следующий раз, засосы на твоей шее оставлю я, окей? Микки мгновенно распахивает глаза. А Йен снова смеется. Легонько целует его в шею и отходит. — Твои блинчики горят, Мик. — Блять! — Микки пытается спасти ситуацию, но уже слишком поздно. — Не стыдно тебе было воспользоваться тем, что я болел? — В его голосе искрится счастье. Все, так как раньше. Он чувствует Микки так близко. Он ведет себя так неуверенно. Он такой податливый. Такой родной. — Галлагер, твою ж мать! — Злится. А Йен снова смеется и уходит из кухни. Он должен украсить дом к Рождеству. — Куда ты, блять, намылился? — Микки кричит ему из кухни, все еще пытаясь совладать со сгоревшим блином. — Галлагер! Йен смеется. — Сейчас узнаешь, Мик! — Он поднимается по лестнице. — Ты обещал мне блинчики, помнишь? Я все еще жду, Мик! Он слышит, как Микки швыряет сковородку в раковину, отчаявшись спасти блин. Его проклятья, которыми он осыпает несчастную посуду, заставляют Йена смеяться еще сильнее. Микки выглядит так мило в этом фартуке, что Йен, кажется, мог бы смотреть на него вечно. Но не сейчас. Сейчас Йену нужны игрушки. Нужно украсить дом к празднику. Он видел коробку на чердаке, когда искал йогурт. Алекс не будет против. Он только обрадуется, когда приедет к ним с Микки на Рождество. Познакомит со своим парнем. Кажется, они снова сошлись. Адам. Совершенно точно его зовут Адам. Имя кажется Йену знакомым, но его мысли быстро сменяют одна другую, не позволяя вспомнить, где он слышал это имя. Он спускает огромную коробку с игрушками и гирляндами на первый этаж и возвращается за оленем. Совершенно потрясающим огромным оленем, который ростом почти доходит ему до пояса. Но который, сука, такой тяжелый. Он тратит двадцать минут только на то, чтобы спустить его в гостиную. — Что это, блять, такое? — Микки выходит из кухни, закончив готовить блины и решив проверить, куда делся Йен. Йен останавливается, чтобы перевести дух, перед тем как вытащить оленя на улицу. Он собирается поставить его прямо возле крыльца. Возле той маленькой елочки, которую можно украсить красными шарами, которые он видел в коробке. Или лучше зелеными? — Красные или зеленые, а, Мик? — Что, блять? Галлагер, твою мать. Нахера ты притащил сюда этого уродливого Бэмби? — Микки стягивает с себя фартук и отряхивается от муки. — Рождество, Мик. Мы должны украсить дом. Я так люблю все эти лампочки. Мы никогда не украшали дом к Рождеству, но в детстве мне нравилось наблюдать, как они красиво переливаются на витринах магазинов. — Йен наконец-то дотаскивает оленя до входной двери. — О каком, блять, Рождестве речь, Галлагер? Сегодня 28 января. — Он подходит к Йену и ловит его за руку. — Идем, поедим, Йен. Блинчики. С гребанным клубничным джемом. Помнишь? — Неправда. Рождество через неделю, я точно знаю. — Йен мотает головой. — Зачем ты обманываешь, Мик? Нельзя всю жизнь быть таким угрюмым. Иногда нужно разрешать себя праздник. Твоего отца тут нет. Микки снова тяжело вздыхает. Несколько секунд он смотрит прямо в его глаза. — Хорошо, Йен. Мы украсим дом. Этого уродливого оленя поставим на улицу, развесим все твои ебучие лампочки и фонарики. — Микки сжимает в ладони его пальцы. — Только давай ты сначала поешь, окей? Я почти час проторчал на гребанной кухне, готовя эти ебучие блины. И если ты их не съешь, я затолкаю их тебе в …. — Как скажешь, Мик. — Йен быстро прерывает его речь. А потом наклоняется и быстро чмокает в щеку. Он просто не может сдержаться. Микки выглядит таким милым, когда переживает за него. Когда пытается закрасить эту заботу грубостью. Но его краска почти прозрачная. Блинчики на вкус уступают Фиониным. Но он никогда не скажет про это Микки, который неотрывно следит за тем, как он ест. Просто нужно больше клубничного джема. Хорошо, что он выбрал клубничный. — А кофе есть? — Йен пытается затолкать в себя четвертый блин. Кажется, что он не ел так много уже лет сто. Но он не может обидеть Микки. Нет, нет, нет. — Никакого кофе, Галлагер. Сок или молоко. — Голос Микки не терпит возражений. При мысли о молоке, Йену становится тяжелее жевать. Только не молоко. Калеб все время пьет соевое молоко на завтрак и несколько раз Йен пытался тоже. Но быстро бросил попытки. — Сок. — Отлично. Ты смотри, не так сложно, а, Галлагер? — Микки наливает оранжевую жидкость в стакан. — Смотри, он морковный. Прямо такой, как пили твои предки, а? — Очень смешно. — Йен кривится, но делает глоток. Он дожевывает пятый блин и вскакивает из-за стола. — Теперь идем украшать дом, Мик! — Ведешь себя, как долбанная пятилетка. — Микки тяжело вздыхает, но идет следом за ним в гостиную. А потом целый час они украшают дом. Йену кажется, что Микки все делает слишком медленно. Так нельзя. Праздник ведь совсем скоро. Нужно поторопиться пока не стемнело, и украсить двор. Зеленые шары, венки из искусственных веток, красные банты и целая куча гирлянд. Его захлестывает восторг, когда он представляет, как они все их включат. Им совершенно точно будут завидовать все соседи. Ну, если только, конечно, кто-то из них решит так далеко заехать в лес. А потом он поцелует Микки. Когда вокруг будут гореть все эти лампочки, переливаться, отражаться в огромных зеленых шарах на елке, в глазах оленя и в зрачках Микки. Будут играть бликами на его коже. А на небе будут звезды. Много — много звезд. Они будут стоять возле крыльца, и вокруг больше никого. Только фонарики, этот огромный гипсовый олень и звезды. А еще тепло Микки. Его жар. Его запах и его кожа. В этом был план. Он запустит пальцы в его волосы. Они такие темные. Они такие жесткие. Йену хочется потеряться в них. Притягивать Микки к себе, обхватить ладонью его макушку, углублять поцелуй, проникать языком глубоко, касаться… — Йен! — Микки возникает прямо перед ним, вырывая из фантазий. И он недоволен. — Ты слышишь? Мы закончили в доме. Идем на улицу. Только надень куртку Алекса и шапку. Ты, блять, только вчера валялся в полуобморочном состоянии. Снова заботится. Йен улыбается уголками губ. Он совершенно точно должен его сегодня поцеловать. А потом трахнуть. Его член твердеет, стоит ему только на секунду вспомнить, какой Микки тугой. Какой он горячий. Такой податливый. — Хей! Очнись! Ты думаешь, мне это надо больше всех? Твои ебучие затеи мне никогда не нравились. — Ворчит. Но Йен все равно улыбается. Еще немного и он сделает это. Они долго развешивают шары на небольшой елке прямо возле крыльца. Йену кажется, что все выглядит не так. Не так как он планировал. Не так как нарисовал у себя в фантазиях. — Твою мать, Йен! Мы торчим тут уже полчаса, у меня нахер все пальцы замерзли. Тебе не кажется, что абсолютно всем насрать на сколько сантиметров влево стоит передвинуть этот шар? — Микки снова злится. — Иди, вешай гирлянды. Они красиво будут смотреться на кустах живой изгороди.— Йен сосредоточен. Он никак не может решить. Микки фыркает, но послушно хватает гирлянды и идет в сторону изгороди. Йен провожает его взглядом и возвращается к шарам. Еще немного манипуляций и он, наконец, понимает, что они выглядят идеально. Так как надо. Он поднимается вверх по ступенькам. Осталось только притащить сюда оленя. И все будет как в фантазии. Он берется за оленя и тяжело вздыхает. Блять, как обычный гипсовый олень может быть таким по-блядски тяжелым? Йен переносит его через порог и подносит к ступенькам, но не замечает коробку с остатками игрушек, запутывается в ней ногами, мгновенно теряет равновесие. Секунда — и он уже летит с лестницы вместе с долбанным оленем и своим беспомощным криком. Каким-то чудом он успевает подставить руки, и с асфальтом встречаются только его ладони, а не лицо. — Блять! Секунду он пытается прийти в себя. Оценить ущерб. Кажется, кроме ладоней, он ушиб колено и совершенно точно порвал джинсы. Олень в неравном бою с бетоном потерял свою голову, которая раскололась на части, и один из обломков распорол ладонь Йена. Кровь уже испачкала куртку Алекса и капала на снег, делая его отвратительно красным. — Что, блять, такое? Йен? — Микки подбегает к нему. В его взгляде столько беспокойства, что на секунду Йену становится даже не жаль, что он упал. Если бы только не так позорно. И оленя жалко. — Кажется, на это Рождество придется обойтись без Бэмби. — Йен смеется, но почти сразу замолкает. — Блять, Галлагер, ты умеешь хоть что-то делать нормально? — Микки осматривает его руку. — Черт, выглядит хуево. Ты можешь встать? Надо это все промыть. Йен оценивает свое состояние. — Думаю, да. Микки поддерживает его пока он встает, помогает подняться по лестнице и отводит на кухню. — Жди здесь. — Микки идет на поиски аптечки, а Йен наблюдает за тем, как кровь капает с ладони прямо на бежевую плитку пола. Он совсем не чувствует боли. Алекс их убьет. Порежет на кусочки. Он так любит, когда все идеально чисто. И еще олень. Он совершенно точно был его любимым оленем. — Мик, как думаешь, мы сможем найти Алексу такого же оленя? — Блять, уймись ты со своим ебучим оленем, Галлагер! Он был ужасно уродливым. Эта планета будет лучше без него. Пусть покоится с миром. — Микки возвращается на кухню, держа в руках аптечку. — Посмотрим, можно ли спасти тебя. Хорошо, что это левая рука. Не придется отказываться от дрочки. — Микки шутит и Йен улыбается уголками губ. — Я всегда могу попросить тебя помочь мне с этим. Ты неплохо справился прошлой ночью. — Улыбка Йена становится шире. Микки ухмыляется и качает головой. — Иди ты на хуй, Галлагер! Они вместе смеются, и Йену кажется, что все хорошо. Что он, как будто вернулся в прошлое. Туда, где им с Микки было так легко друг с другом. Микки принимается за обработку раны. Осторожно поднимает рукава у куртки, а потом у рубашки, чтобы они не мешали. Йен внимательно следит за ним. Наблюдает, как его пальцы касаются его кожи. Но тут Микки замирает. Несколько секунд он не двигается и Йен в недоумении пытается заглянуть в его лицо. — Что такое? Но Микки не отвечает. Его пальцы с силой сжимаются на запястье Йена. И тут…. Нет. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Йен вспоминает, что оставил браслет на полке в ванной. Блять. — Это. Что? — Голос Микки звучит так тихо. Так угрожающе. Йену мгновенно становится холодно. Хочется сжаться в комок. Только не так. Он никогда не должен был… Нет. — Это, блять, что, Галлагер?! — Микки повышает голос и, наконец, поднимает глаза. Йен отшатывается от его взгляда. Кажется, будто несколько ледников одновременно сталкиваются, вспарывают океан, превращают холодную воду в пену, топят в себе целый мир. Отправляют его в темные и такие мутные глубины. Он никогда не видел у Микки такой взгляд. Его голубые глаза никогда не были такими темными. — Мик… — Он делает попытку. Но становится только холоднее. Микки так сильно сжимает пальцы на его коже, что, наконец-то, ему становится больно. А потом все рушится. Все, что Йен полдня выстраивал в голове. Планировал. Все для чего нужны были дурацкие гирлянды и зеленые шары. Никаких поцелуев возле елки. Все его фантазии разбились, превратились в осколки, только лишь на секунду встретившись с этим взглядом. Пропасть разверзлась. Они пытались сделать ее меньше, почти проложили мостик, почти перекинули канат. Но теперь все. Теперь уже все. И Йену совершенно не хочется, чтобы Микки снова повторил свой вопрос.