Let's Talk about You and Me

— Я чувствую, как что-то меня изъедает. Оно журчит и бурлит в моих венах и с силой давит на веки.       Признаний в жизни Мирцеллы всегда было мало. Доверять хоть маленькому маминому миру было опасно, какой бы секрет не хранила подкорка принцессы. «Все станет достоянием общественности», — твердила Серсея и прижимала к губам прозрачный фужер с бордовым напитком. Мирцелла думала, что это кровь в её фужере, и что её мать так поддерживает силы. Так тягостно и мутно было думать о чем бы то ни было, блуждая дворцовыми садами и томясь от жары в плотном платье.       Томмен нагонял её у яблоневого дерева. Сир Попрыгунчик, верно, вновь оставался в приятной полудреме при покоях принца, и Мирцелла скромно полагала, что огромный рыжий кот в чем-то прав. Томмен шел с сестрой плечом к плечу, изредка смотрел на то, как она мнет ни в чем неповинный фолиант, полный «сердечных страданий о Тристане», а потом бросает его в фонтан. Вода постарается сделать так, чтобы никто ничего не узнал.       Томмен имеет обыкновение говорить сестре о том, как прекрасно её платье или роскошны золотые локоны, но Мирцелла осекается: он никогда не говорит о её глазах. Горячий ветер ударяется о покрывшийся испариной лоб, леди останавливается в тяжелой, густой тени ив у пруда и смотрит, просто смотрит в спину брата. Жаркое пекло, почти седьмое. Принцесса слышит грохот сердца в ушах и на нижние веки выпадают прозрачные капли росы, когда глаза печет от сухости. — Томмен, отчего мы не такие, как Джоффри? — Будь я Джоффри, радовалась бы ты? — с долей тщательно скрываемого раздражения спрашивает юноша, приближаясь к сестре.       Одна мысль бьет Мирцеллу, как разорвавшаяся струна. Вновь удушье подкатывает к горлу, кровь начинает бурлить и несется по трубкам вен, сбивая с толку. У Томмена светлый, беззлобный взгляд. Джоффри оставил бы на теле сестры мазки шрамов за подобный вопрос. Томмен другой, более трепетно относящийся к жизни. — Но ведь его уважают. — и светлые брови подергиваются к переносице, опуская милую златовласую принцессу до уровня ее матери. — Что такое уважение, сестрица Мирцелла?       Принцесса находит опору поясницей в невысокой оградке пруда. Мирцелла не хочет чувствовать или вести себя невежественно, но почему-то иначе не может. Томмен выше не только ростом, еще и статусом. Он — мужчина и младший брат их общего жестоко-глупого короля. Золотая вышивка, украшающая грудь Томмена, становится близко к бескровному лицу, чуть тронутому румянами. Мирцелла задыхается, чувствуя боль в теле то там, то тут. Уважение — это… — Это невозможность относится к кому-то иначе, чем как с признанием его силы, мудрости и величия. — И даже если так, моя горячо любимая сестра, — Мирцелла чувствует холод ладони на своем плече и заводит руки за спину, а взглядом упрямо упирается в светлые стекла лазоревых глаз, — имеет ли наш обожаемый брат хоть одно из качеств, вызывающих чувство уважения? Он думает: к чему ему стремиться покорять народ знанием или умением? У него есть стража. Так вот, откинь, скажем, тот факт, что мы родственники. С кем из нас двоих ты бы предпочла завести разговор?       Леди Баратеон, именуемая первой, разумеется, знала ответ. Томмен не был так уж мудр, но в шестнадцать мудрецами и не становятся. Такие, впрочем, как Роберт Баратеон, тоже мало что смыслят в подобном даре и откладывают его на самую высокую полку, предпочитая кровь или вино выставлять поближе. И тем не менее, Джоффри был глупым и злым юношей, непрошибаемым мерзавцем, хотя «по праву» претендовал на звание короля и защитника государства уже тогда, с рождения. Несправедливость — отдавать власть в руки человека, не способного её удержать без насилия. Мирцелла откинула вопрос родственных связей и совершила огромную ошибку. — Я не хочу разбирать семью на мозаику, Томмен. — оскорбленно произнесла принцесса, — Но я ищу доброту в людях, поэтому ты еще здесь.       Полупрозрачные ресницы принцессы дрогнули и лепестки розовых губ оказались осторожно смяты губами Томмена, а тонкая талия — ненавязчивым прикосновением. Горячий ветер, плескавшийся в саду, приятно убаюкивал, смыкая тяжелые веки, ива нежно щипала тонкой ветвью горящую щеку, на которой позже оказалась ладонь принца. Мирцелла не думала больше, у неё было тяжело в голове от мысли, что секретов стало с горсть больше. Отстранить Томмена она, однако, не желала, и сердилась на себя, сжимая его плечи и не чувствуя кожи под пальцами вместо грубой вышивки. Королевская гавань нещадно обрекала всех на одиночество в толпе. — В самом деле, милая сестра, никто никому не нужен. — принц обвел оставшиеся позади него сады одним широким жестом руки, оставив талию сестры, словно предоставляя доказательство своих слов, — Может быть только ты мне. У Мирцеллы внутри приятно похолодело от чувства нужности, и Томмен, представлявшийся принцессе наичудеснейшим мальчиком, вдруг стал пеплом, а восставший из него человек был куда более знающим и наблюдательным. Не говорил о том, чего не знал, приходя в покои сестры и не делал того, что могло понести за собой самые разрушительные последствия. Только наматывал золотой локон леди себе на палец или же позволял Сиру Попрыгунчику порезвиться с подолом открытого платья Мирцеллы. Она не была против. И не казалась себе, впервые впрочем, похожей на мать. Но от того ничего не менялось: за спиной королевы принцесса стала гораздо больше Серсеей, чем Мирцеллой.