Взгляд Императора

…Проун очень спешил. На этот раз ему требовалась вся сноровка, какая есть. Женщины вскрикивали, адепты роняли бумаги, когда крепкая рука поэта оттесняла их с пути. Люди кричали ему вслед, но летописец ни на секунду не замирал – его дело было первостепенной важности. Чем быстрее он справится с этим, тем большую пользу оно принесет его сторонникам. Он чувствовал запах благовоний, когда проходил мимо публичных бань, устроенных указом Императора. Журчала вода, ноги касались выбеленных камней, из которых состояла дорожка, и люди вокруг представляли из себя богемную элиту необъятного Дворца. Томные женщины в роскошных халатах, мужчины в жилетах в сопровождении превосходных сервиторов, украшенных золотой эмалью и драгоценными камнями. Они мило переговаривались, направляясь к обители чистоты и плотских утех. Это было умиротворенное место, но Проуну было неуютно ощущать, что многие из вечно юных дам с нескромными вырезами давно преодолели столетний юбилей. В любое другое время поэт бы попытался незаметно подколоть одну из них по поводу возраста, но сейчас он не стал предаваться этой забаве. Он шел на самую важную, и последнюю встречу с посланником. Встречу, что все определит. Люди оборачивались, некоторые узнавали. Он и раньше замечал это, но теперь конфиденциальность – это все, что у него было. Люди ценили то, кем он стал, но совершенно не представляли себе, кем он был давным-давно. И летописцу требовалось вновь стать этим человеком. Вся важность возложенной на него миссии несколько давила, но Проун, как ни крути, был самым квалифицированным человеком для этого дела. Десятилетия лицемерия и притворства не проходят даром. Ты настолько веришь своей роли, что начинаешь забывать, кто ты есть на самом деле. А этого не должно происходить, никогда. Проун был в лифте. Руки были заняты крупной сумкой, поэтому этаж для него нажала милая девушка с рыжими волосами. Летописец кивнул ей с улыбкой и проверил время. Он так часто это делал, что точностью мог похвастаться с иным когитатором. От девушки мягко пахло цветами и свежим душистым хлебом, который она несла в пакете, видимо, с рыночного проспекта. Проун позволил себе насладиться этим ароматом, прежде чем снова выпорхнуть из лифта и быстрым шагом направиться на Северную Залу – обитель производственных мощностей Внутреннего Дворца. Здесь производилась мелкая техника, детали для починки пневмопоездов, пикт-кастеры и тому подобные предметы первой необходимости. От обычного кузнечного комплекса Северную Залу отличала охрана в виде Кустодес и удвоенная позолота храмов, посвященных Омниссии. Быстрым шагом Проун добрался до одного из фуникулеров, который вел в верхние отделы этой пирамидообразной системы. За получасовой подъем поэт успел заметить десятки цехов, каждый из которых управлялся специальным сертифицированным адептом Механикум. Повсюду стоял грохот и звон; воздух пропитался запахами смазки и озона. Где-то наверху, над поверхностью монструозной крыши Апроизводственн Залы торчали тысячи труб, извергавших в воздух Терры тонны ядовитых отходов, несмотря на все установленные в них фильтры. Как бы ни была привлекательна планета, по-настоящему чистый воздух в ней создавался искусственно. Чувствуя запах гари, Проун невольно закашлялся. Ему не приходилось бывать в таких местах, поэтому горло его привыкло совсем к другим условиям. Обычно ему не требовалось уходить так далеко, но посланник сегодня был так занят, что не мог сам прийти на встречу. Поэт невесело усмехнулся, пытаясь понять, чем столь сложным мог заниматься этот человек. Его работа была не менее важна, но понять его было значительно труднее. Вздохнув, Проун достал из кармана платок и прижал его ко рту. Пыли вокруг было много – но никто не догадался сделать кабину фуникулера закрытой. Безалаберность хваленых Механикум была налицо. На вершине наклонного проспекта находилась станция посадки пассажиров. Караулил ее золоченый гигант, сверявший каждого прибывшего мрачным взглядом. У него не было с собой алебарды, только на поясе был закреплен длинный силовой меч. Шлем покоился рядом с ним, и лицо солдата было видно во всей красе. Он был довольно волосат для своей братии, и мог похвастаться небольшой бородой каштанового цвета. Глаза были немного усталыми, но очень внимательными и живыми. На лице застыла маска решимости и уверенности. Один-единственный охранник на этом уровне кузнечного комплекса. Но и его было достаточно – сейчас у Кустодес было гораздо больше забот, чем раньше. Проун протиснулся к выходу и ступил на металлический пол, как только вагончик открыл двери. Он старался не выделяться, но окружали его лишь адепты и сервиторы, поэтому вид его выдавал человека, не знакомого с подобными местами. Поэт и не прятался, и не выделялся, непринужденно проходя мимо бдящего стража порядка. И он буквально затылком чувствовал задумчивый взгляд Кустодеса. Его спина холодела, ожидая оклика с требованием объясниться, словно кинжал, готовый вонзиться в позвоночник. Но все было тихо. Пройдя с полсотни метров, поэт вздохнул и промокнул платком лоб. Судя по всему, он был совсем рядом. Это была практически вершина пирамиды, и в некоторых местах далекий потолок Дворца был прозрачным. Сквозь бронестекло было видно настоящее свинцовое небо Терры, прочерченное лучами солнца и искусственными облаками. На вершине Северной Залы раньше находились офисные кварталы, но когда возникла необходимость расширить производство, кварталы снесли, а на их месте выстроили несколько особо крупных цехов производства. Примерно за четыре года до вести о предательстве Хоруса несколько цехов сгорело в страшном пожаре, вызванном замыканием проводки. Пострадали исключительно сервиторы, но материальный ущерб был огромен, поэтому многие организации обанкротились. Те, кто находил дополнительные средства, восстановили свои цеха, а некоторые решили бросить все как есть и съехать из Дворца насовсем. Сносить заброшенные кузницы оказалось проблематично, так как вся техника была задействована на укреплении стен Дворца. Поэтому несколько цехов здесь были пустыми и зияли черными глазницами оконных провалов. Один из таких цехов, довольно крупный, и использовал посланник в качестве укрытия. Широкая площадь была вымощена розоватыми камнями, истоптанными тысячами ног. Обычно это было оживленное место, но теперь, когда количество цехов сократилось, тут стало тихо и безлюдно, и лишь редкие грузовые сервиторы могли проходить или проезжать мимо, груженые сырьем. Проун опаздывал. Он уже понял это, но не мог предугадать, что фуникулер будет добираться так долго. Он огляделся. Перед ним были раскинуты фасады нескольких цехов, почерневшие колонны которых свидетельствовали о давнем несчастье. «Цех М115-В» - такова была указанная посланником цель, и летописцу пришлось пройти мимо нескольких фасадов, пока он не наткнулся на истертую гравировку на одной из бронзовых табличек, что приваривали над вратами кузниц. Врата, к слову, были выполнены из армированной стали и были опечатаны, так что незваные гости не могли проникнуть внутрь. Но был и альтернативный вход, для технического персонала. Оглядевшись, поэт свернул в небольшой переулок между зданиями, в котором складировался обгоревший хлам. Пройдя через небольшие груды мусора, Проун окончательно скрылся из виду улицы, так что уже никто не мог его заметить. За углом его ждал забор с небольшой дверцей, запертой на допотопный висячий замок. Летописец, подойдя к нему, положил сумку на землю, затем взял замок, передвинул задвижку и отсоединил ее от металлических петель. Дверь открылась. Протащив свой груз во двор, он просунул руку между решеткой забора и вновь «закрыл» замок. Все выглядело нетронутым. Вздохнув, поэт направился к входу в цех, который был здесь, в пяти метрах. …Под ногами хлустели осколки стекла, в пустом полутемном зале пахло пеплом, пылью и легким налетом гари. Пол был покрыт тонкой пеленой тлена, из которого порой выглядывали ржавые пружины и другие детали машин. Место напоминало последнее пристанище умирающего Омниссии. Обгорелые станки давно остановили ход, и лишь эхо шагов выдавало живую душу в этом жутковатом склепе. По мере продвижения в цех свет от мутных окон блек, пока не превратился в кромешную тьму. Тогда Проун, выругавшись, покопался в своей сумке и наощупь достал небольшой фонарик и поспешил им воспользоваться. Проходы осветился блеклым желтым сиянием; в какой-то момент луч выцепил на полу едва заметную цепочку следов, которая вела вдаль, в сторону сужающегося прохода. Вздохнув, поэт продолжил идти по выбранному пути. Ему было жутковато в этом месте, он ступал неспешно, стараясь не тревожить судьбу, и присушивался к каждому шороху. Где-то здесь его ждали. — Посланник… - чуть ли не прошептал летописец, - Черт возьми, где ты? Ему казалось, он слышал стон; далекий звук, перекатываясь между сводами, достиг ушей перепуганного человека. Сердце его бешено колотилось, а разум был готов развалиться на части. Тьма обступила поэта, и лишь тяжелый металлический медальон в кармане укреплял его дух в эту минуту. Медальон, украшенный алым рубином в виде всевидящего змеиного ока – символ могущества самого Воителя. *** … Это было похоже на падение с высоты в жерло пылающего вулкана. И при этом повсюду чувствовался обжигающий холод, как будто Обердин оказался в открытом космосе. Должно быть, именно так ощущается переход через Варп. Его мысли содрогались, будто став отдельными сущностями. За глазами разлилось тягучее масло, и чья-то невидимая длань щупала каждую грань его разума. Обердин мог бы попытаться вырваться, дать отпор, но он был парализован нахлынувшим потоком боли. Боль была тупой и тягучей, как если бы сама тяжесть небес обрушилась на него. Он чувствовал холодное прикосновение, пронизывающее всю его суть и испепеляя пиктографа, вдавливая его в землю. Ладони, коснувшиеся его лба, превратились в огненные идолы, изливающие божественную мощь на слепого еретика. Он ощущал странный симбиоз холода и жара, который доводил до дрожи одним своим существованием. И в тот момент, когда летописец осознал, что более не способен выдерживать такой напор, боль внезапно утихла, и пелена, накрывшая его, быстро развеялась. Вскрикнув, Кассий вывернулся из рук хмурого Улиса и, подрагивая, рухнул на пол. — Ну что? – поднял взгляд бледный странник на своего псайкера. Тот задумчиво покачал головой, потирая ладони. — Похоже, что он не врет. — Не врет? – воскликнул Улис, - Ты уверен в этом? — Чужой разум – потемки, брат. Но я влез так далеко, где не бывал никто и никогда. Поверь мне, вся его сущность трепещет, говоря об искренности его слов. — Его пикты были отправлены Воителю! – парировал его собеседник, - Как ты это объяснишь? — Кто угодно мог получить доступ к ним, - спокойно ответил Тит, - Можно было перетасовать данные, обмануть летописца. В конце концов, он говорит, что пикты Врат - не его. — Кто еще? Остается девчонка! Либо она его обманула, либо… — Я знаю, кто нас подставил… - прошипел с пола летописец. Взгляды присутствующих людей опустились на него. — Чего? Пиктограф содрогнулся в кашле. — Я не давал пикты сражающихся кустодиев никому. Я ставил пароль на когитатор, когда шифровал данные. Я хотел хорошенько подумать, прежде чем отдавать пикты Гриму. Так что получить их можно было только с самих пикт-кастеров. — Они у тебя встроены в сервочерепа, - ответил Улис, - Мы знаем это. — Да, но если… Если кто-то вытащил эти данные с помощью жучка? Поставил их на один из моих черепов. Данные ушли прямо с катушек данных… Что бы я ни снял, оно окажется у злоумышленников. — Это возможно, - сказал техник, сидящий за столом – Такие устройства существуют. Спрятать их не составит труда. Улис перевел взгляд с Джерри обратно на пиктографа: — К чему ты клонишь? Кассий медленно встал и отряхнулся: — Улис, я верю Гриму, но его адъютант… Черт подери, он трогал мой сервочереп! Я застукал его, когда он поднял тот самый пикт-кастер! Обсидиановые глаза Улиса сузились. — Адъютант, говоришь? Как его зовут? — Браал. Марвос Браал. Уродливый тип, чтоб его. — И он трогал твой пикт-кастер? Ты уверен, что он мог успеть установить жучок на него? — Все может быть, - летописец развел руками,- У него вполне был шанс. Больше я не нахожу этому объяснений. Доступ был лишь у него. — А девчонка? – прогремел Улис, - Ты уверен, что она ни при чем? Здесь есть чужие пикты. Их могла сделать только она! Летописец покачал головой: — Нет, она чиста. Я клянусь своей жизнью в этом. Она стала жертвой обстоятельств. Браал собирал информацию со всех летописцев. Не факт, что она потом доходила до Хемсворта Грима. Улис нахмурился. Ситуация была крайне непростой. Грим и так давно не появлялся в поле зрения, а теперь еще и это. Он взглянул в глаза псайкеру, чтобы найти в них совет, как вдруг прозвучал звонкий голос второго техника, изучающего полоски данных на гололите и прослушивающего донесения по вокс-передачам: — Гвардия Кустодес приведена в боевое положение. Режим быстрого реагирования. — Хорус? – обомлел летописец. — Нет… Это не нападение… - протянул Улис, подходя ко второму технику, - Это внутренняя операция. Значит, предательство во Дворце. — Как мы и предполагали, - развел руками Тит. — Приказ Дорна, - продолжил человек, - Мобилизация внутренних сил. — Значит так, план Б, - бледный человек развернулся к сидящему астропату, - Джустус, свяжись с Малькадором. В конце-концов, он назначал летописцев. Пусть проверит Браала, или хотя бы прояснит ситуацию с Гримом. — Он не астропат, Улис, - нараспев ответил Джустус, словно бы шипя, - Он не поймет. — Он - величайший псайкер из живущих. Делай, что тебе говорят. Я знаю, ты чувствуешь его в варпе. Вперед. Астропат неохотно кивнул и начал читать литанию, погружаясь в транс. Обердин повернул голову к Улису: — Проун, поэт. Проверьте, где он. — Что еще? — Он один из Избранных. Он постоянно встречался с Браалом. — Теперь любая информация подойдет. Мы учтем это, - кивнул Улис с самым мрачным видом. — А что моя сестра, Розилин? – осторожно спросил пиктограф. Вздохнув, бледный человек поднял угольки своих глаз на Кассия и медленно произнес: — Я держу свое слово. Но если все провалится, Обердин, пеняй на себя. Я лично приду за ней.