Здравствуй, дорогой дневник...

Vigesimo primero de enero, где-то на полпути между неведомыми мне населёнными пунктами Majhu Pijhu и Ponampak. Гостиница «Zozo», время вечернего чая       ...Мы в дороге уже не меньше двух недель. Мы едем в далёкое-далёкое герцогство через чужие страны, чужие миры, чужие жизни. Милану тяжело, он всё ещё очень болен, но я надеюсь, что в герцогстве Амадиция, расположенном на берегу моря Арит, мой элегический бледный лорд слегка отъестся и перестанет быть похож на каминную спичку в кружевной обёртке. Сейчас пять вечера или что-то возле того. За окном крупными хлопьями валит мокрый снег. Из-за этого снега нам пришлось бросить карету в паре миль от гостиницы, и добираться до неё пешком. Бергитте, наша верная золотоволосая красотка Бергитте, несла оба наших саквояжа и свою собственную сумку, с беззаботной улыбкой сказав, что это просто пустяки. Я же волок Милана, который в своих модных саламандровых сапожках на каблуке исполнял на обледенелой дороге балетные па, и всё норовил упасть в обморок и мордой в сугроб. Я вообще искренне удивляюсь, какого рататуя Милку понесло хвостом за мной через половину Розы Реальностей в эту холерную Амадицию. Нет бы ему лежать себе тихенько среди кружевных подушек и принимать визиты вежливости от соболезнующих хорошеньких миледи, так ведь фиг там! Милану непременно надо трястись в карете по ухабам, перебиваться с кофе на бутерброды, ночевать в каких-то сомнительных шарагах на пути следования, да ещё и ежедневно по много часов созерцать напротив себя мою похоронную физиономию, по глаза замотанную шарфом и сосредоточенно уткнувшуюся в учебник по праву.       Мне кажется, золотоволосая Бергитте влюблена в своего лорда, как кошка. А Милан у нас медленный и недогадливый, ему всё надо объяснять прямым текстом, да ещё и с сурдопереводом на пальцах — для наглядности. Всю дорогу до гостиницы я выдумывал предлог, под которым их можно было бы свести, и вот сейчас, когда начал писать, одновременно отослал обоих в бойлерную за горячей водой.       Судя по тому, что вот уже четверть часа меня никто не тревожит, контакт представителей различных социальных слоёв всё же состоялся. Вот только вода-то мне и впрямь нужна... а заявись я сейчас в бойлерную, и спугни голубков, они потом полгода друг от друга будут по углам шарахаться и делать вид, будто никогда и ничего... За что боролись, на то и напоролись, короче. Мда...       У меня ужасно грязная голова; мокрые волосы, в начале пути заплетённые Бергиттой в сложную изысканную причёску, похожи теперь на перья побывавшей под ливнем курицы породы «хасик», утратили свой яркий огненный блеск и спутались в гордиев узел. Мокрые сапоги, мокрые бриджи, мокрая блуза и мокрый плащ сохнут возле камина, от них валит пар. Мокрые носки я даже сушить не стал — сгрёб кочергой на совочек для угля и предал сожжению в камине. Я сижу в последнем неотсыревшем шёлковом халате возле огня и гоняю чаи. Есть логическое желание вылить себе этот чай за шиворот — может, станет теплее? Ведь дождаться горячей воды мне теперь не судьба в пятой степени...       До Амадиции ещё неделя пути. Нужно перевалить через Горы Тумана, миновать Двуречье, пересечь провинцию Гэалдан, и вот только тогда мы окажемся в Амадоре, столице Амадиции. «Амадор» значит «золотая душа». Я буду править городом с золотой душой... Марджере, герцог Амадиции, лорд Хаоса, сидит мокрый и озябший в занесённой снегами чужой стране с невыговариваемым названием, и мечтает о том, чтобы вымыть голову и напялить вязаные носки! Это конец. Это просто конец какой-то... Марджере, герцог Амадиции, лорд Хаоса...       А я думал, он казнит меня. Мать моя Тьма, как же он орал!! «Он» — это в смысле Его Королевское Высочество, Утор I и, надеюсь, последний...       ...Я опоздал на этот светский приём на полтора часа, потому что Бергитте никак не могла найти подходящие случаю туфли моего размера (у Милана он тридцать пятый; думаю, на Востоке его на ура бы выдали замуж). Сам Милан из постели больным голосом настаивал именно на туфлях, и непременно с пуговками. Вот дались они ему? Чем энергичнее я сопротивлялся напудриванию моего лица (оно и без того бледное) и завиванию моих волос (вот зачем?), тем больше смертельной усталости и обречённой горечи появлялось в голосе этого умирающего лебедя, возлежащего на кружевных подушечках в груде одеял со льдом на лбу. В конце концов, я раздражённо возвестил о том, что по графику как раз сейчас должен поздравлять новобрачных, а вовсе не мерять очередной вариант шейного платка. Милан тут же нервно заметался в постели, и, привстав, начал трагическим шёпотом гнать прочь через болота.       Воспользовавшись моментом, я схватил трость и быстро смылся из дворца.       Но опоздал всё равно. Западные Болота — это вам не хухры-мухры, это как минимум час созерцания на редкость увлекательных ландшафтов...       Ну, что делать! Пришлось проникать в королевский дворец через задний ход, а конкретно — через кухню, раздавая воздушные поцелуи румяным кухаркам. После чего, смешавшись с толпой, сделать морду кирпичом на тему «Странно, что вы меня не заметили — я тут с самого начала стою...». Принцесса Балтамелла, вся в розовом тюле, с наклеенной на лицо очаровательной улыбкой, как раз принимала сладкостные поздравления от стайки каких-то несуразных дамочек, которые, на мой взгляд, годились только для препарирования и выставления в Уторовой Кунсткамере. — Это сёстры Его Королевского Высочества, — раздалось у меня за плечом.       Там обретался худощавый, очень смуглый горбоносый мужчина. Его белоснежная седина создавала странный контраст с чёрными, как смоль, бровями; простой тёмный сюртук и светлая блуза смотрелись на фоне расфуфыренной публики весьма аскетично.       Помолчав, мужчина ухмыльнулся уголком рта и прибавил: — Кстати говоря, юноша, Вам совершенно не идут эти букли. — Спасибо, я Вас тоже очень люблю! — вежливо ответил я с обворожительным оскалом, мысленно проклиная Милана и его полицию стиля. — Весьма рад это слышать. Мало от кого я получал столь пылкие признания в первую же минуту знакомства... Да, позвольте отрекомендоваться: лорд Хаоса Отоньо Йовер, принц Сальмоны, Россари и Тремаро, герцог Чери и Поджо Нативо, барон Краполатри, к Вашим услугам, — единым махом изрёк мой собеседник, чуть поклонившись. Его пронзительно-карие глаза весело поблёскивали.       Я состроил ему ещё один миленький оскал: — Марджере, — и, увидев, как изогнулась бровь лорда, с мстительной улыбкой выдал, — Этарни Ивэ Марджере Орлож д’Инвэ Иннамораменто Дезашанти Ивуар, к Вашим. (Ну да... любимое развлечение всех времён и народов. «У кого длиннее», ага да). — Отоньо, вы опять нарываетесь на дуэль, мой прискребучий недруг? — к нам медленно, опираясь на трость, подошёл невысокий субъект в напудренном паричке с косичкой, скрививший бледные губы в некий тротиловый эквивалент весёлой улыбки. — Ну а это чудное явление — Паоли д'Абрантес, — сочась приветливым ядом, поведал лорд Йовер, — то есть те самые глаза и уши, которыми кишат стены королевского дворца...       Субъект, вышедший на поверку главой тайной полиции Утора, буквально обшарил меня взглядом светло-голубых глаз, начиная от сапожек и заканчивая диадемой Милкиных предков. — А Вы знаете, дорогой мой лорд Отоньо, что общение с этим, с виду вполне приличным юношей может катастрофически сказаться на Вашей политической карьере и на положении при дворе в целом? — вопросил д'Абрантес в пространство, чертя на паркете кончиком трости какие-то психоделические загогульки.       Я легонько приподнял левую бровь и поглядел на Паоли со всем наличествующим скептицизмом. Терять мне всё равно было нечего, к тому же, я искренне верил в заступничество принцессы. Паоли в ответ скорчил мне гримаску бешеного огурца. — Вот, значит, как! — протянул лорд Отоньо. В уголках его губ по-прежнему пряталась ядовитая улыбка. — Может быть, главный придворный сплетнеснабженец в Вашем лице приоткроет для меня завесу тайны, окутывающей моего нового знакомого? — Марджере, — непосредственно ко мне обратился Паоли, — Вы можете хоть сейчас начинать продавать билеты на свою завтрашнюю казнь. Я думаю, Вы на этом успеете озолотиться — мода на показательные казни не проходит в Хаосе уже несколько столетий... — Да, думаю, я неплохо наварюсь... и обязательно, обязательно отдам все собранные средства в фонд помощи вдовам и детям тех, кого убили после Ваших сфабрикованных доносов! — прочувствованно пропел я, молитвенно сцепив лапки.       Паоли сморщился так, будто лизнул наждак. — Один — ноль в пользу Марджере, — подытожил лорд Отоньо весело. — Ну что, продолжите Вашу увлекательную словесную дуэль? — Нет, давайте лучше, мой недруг, дадим нашему рыжеволосому Марджере возможность поговорить с Его Королевским Высочеством, — не менее весело предложил Паоли. — Я думаю, к концу беседы он подрастеряет свой невероятный гонор, и достанется нам вымотанным и готовеньким. Марджере, Вы в курсе, что король Утор ждёт Вашего появления вот уже два часа как? Может, Вы всё-таки соизволите его навестить?.. — Отчего бы не соизволить! — в тон им подхватил я. — Идеальное время для маринования в ожидании власть предержащих, для достижения ими нужной кондиции перед аудиенцией, как раз и составляет сто двадцать, плюс-минус десять, минут. Разрешаю записать рецепт на память. За использование авторских прав с каждого по три золотых. Будет, что заплатить старику Харону...       Паоли опять состроил кислую мину, отвернулся и принялся скучающе изучать близстоящий горшок с какой-то явно плотоядной растительностью, а лорд Отоньо скрестил руки на груди и, чуть приподняв брови, вежливо полюбопытствовал: — Вы не боитесь гнева нашего монарха, Марджере? Вы или невероятно самонадеянны, или Вам что-то известно — своеобразная страховка, нечто, из-за чего Утор не снесёт завтра Вашу рыжеволосую голову на центральной площади города... Если не секрет, какой из двух вариантов? — Пятьдесят на пятьдесят, — с широкой улыбкой поделился я всем сокровенным, отсалютовал лорду Отоньо двумя пальцами и прямым курсом порулил до короля, всё с тем же очаровательным оскалом и горделиво вскинув подбородок.       Милосердный Хаос, мне было просто на редкость дурственно от разнообразных нехороших предчувствий, терзавших меня, словно орёл — Прометееву печень… Но я улыбался, улыбался с видом превосходства, улыбался с вежливым презрением, улыбался, хотя у меня сводило скулы от этой улыбки. Вот и дверь в рабочий кабинет короля, у которой стоит навытяжку почётный караул. Мне открывают двери. Перехожу локальный Рубикон... Всё. Назад дороги нет.       Озираюсь по сторонам краем глаза. Везде — золото, хрусталь и красный бархат. В опасных для психики количествах. Выпендрёж — наше всё. — Вы опоздали! — голосом перемороженной кильки поздоровкался со мной король.       Хорошее начало хорошего разговора. — Спасибо, я в курсе, — вежливо отозвался я и отвесил королю изящный поклон.       Я был просто умопомрачительно вежлив! Утор в ответ только сдержанно зарычал. Он был совершенно неприглядным мужчинкой лет так под сорок, среднего роста, среднего веса, с уже наметившимися залысинами и со шрамом на лбу, плотно упакованным в горностаевую мантию по самые уши. Заметными в короле были только золотисто-жёлтые глаза, наводящие на мысли о том, во что превращаются заколдованные лягушачьи принцы лет через двадцать законного брака. — Вы испытываете моё терпение — и уже не первый раз, Марджере, — сквозь зубы, стиснутые чуть ли не до однородной массы, сообщил король Утор и хлопнул ладонями по столу, на котором лежала какая-то государственная бумага с золотым тиснением.       Я придвинулся поближе, чтобы получше рассмотреть её, и склонил голову набок с видом смиренным и покорным (три ха-ха).       Король продолжал разбор полётов без раздачи парашютов: — Прежде чем я приму окончательное решение касательно Вашей судьбы, я бы хотел задать Вам несколько вопросов. Итак, вопрос первый: кто Вы вообще такой?! Моя племянница Балтамелла и мой министр полиции д'Абрантес уже проделали мне дырку в голове. Одна умоляет: сделайте Марджере лордом, Вы не пожалеете!.. Второй бьётся в натуральной истерике: немедленно казните Марджере, пока Вам не пришлось сильно пожалеть!.. И что же мне с Вами делать? Если я вижу Вас второй раз в жизни, причём впечатления от первого раза у меня остались, кх... неизгладимые, и понятия не имею, откуда Вы вдруг взялись при дворе... на мою голову... — Ну, Утя, что Вам сказать... Видел я Вашего министра полиции. Если он не планирует в ближайшее же время выдернуть из-под Вас трон, то я, простите, наследный принц Хаоса. Верить ему можно не больше, чем пиранье, которая выкрасилась суриком и весело плещет хвостиком в аквариуме, выдавая себя за золотую рыбку... бойтесь Паоли, король: в кулуарах он ведёт себя так, будто корона уже на его голове...       Мне надоело попирать собой королёв паласик (естественно, красный и бархатный), и я вскочил на краешек широкого стола Утора, покачивая ногой и воззрившись на сделавшего рот куриной гузкой короля. Потом я логически завершил своё эссе на свободную тему: — Видел я и Вашу племянницу. Зря Вы силком обвенчали её с лордом Табблом — эти двое счастливы не будут. Карьерист, подлиза и трус получил в жёны неординарную и отнюдь неглупую девушку, которую сделает несчастной и одинокой на всю жизнь. Таббл будет изменять ей, будет врать Вам в глаза... Он не оценит ум и щедрое сердце Балтамеллы — да их никто и не ценит, все акцентируются на её внешности и забывают о главном. Таббл примитивен, он понимает только внешнюю красоту, и всё, что ему нужно — шлюхи и золото на этих шлюх. Таббл не забудет, как Вы вынудили его взять в супруги свою некрасивую племянницу. Он отомстит при первой же возможности, он избавится от Вас, возможно, и с помощью Паоли — ведь супруг наследной принцессы делается королём, не так ли? Вы сами себя загнали в угол, понадеявшись на страх перед силой. Вот только Ваши придворные крысы, сбившись в стаю, теряют всякий страх...       Бедолагу короля от моего выступления, казалось, вот-вот хватит кондратий. Или с ним случится приступ эпилепсии. Он смотрел на меня, как лягушка, дышал ртом, держался за сердце и некоторое время просто не мог ничего сказать (ну ещё бы, не каждый день с ним случается такое стихийное бедствие, как Марджере). Зато потом короля прорвало... — Вы!!! Наглый выскочка! Анархист хренов! Рыжее отродье! — визжал король, совершенно утратив царственный вид. — Стража!!!       Меня аж со стола снесло от такой экспрессии. Отскочив, я огляделся по сторонам, прикидывая пути к отступлению, но вдруг обнаружил, что в центре кабинета, в метре от пола, мерцает и переливается какой-то невероятно сложный узор, похожий на макраме из радужных макарон. Но в правом нижнем углу узор был не завершён — мерцающая нить жалко свисала к полу, неестественно и несвоевременно оборванная чужой волей, оборванная... оборванная сегодня жизнь...       Мне стало холодно и как-то всё равно. — Вас убьют через несколько часов, если Вы не поверите мне, король Утор. Вас убьют, хотя Вам ещё не пришло время умирать... — сказал я тихо, глядя поперхнувшемуся очередным воплем монарху в золотистые глаза. Помолчал и грустно добавил, — не люблю, когда пытаются переписать Книгу Судеб. Доигрались Вы, король Утор... Вам объявлен шах и мат.       Появившиеся стражники в сверкающих латах защёлкнули на моих запястьях тяжёлые кандалы. Слегка зеленоватый с лица Утор, который до сих пор держался за сердце и криво стоял возле стола, вяло помахал на них кружевной манжетой. Когда гвардейцы выволокли меня из кабинета, их рожи не обещали ничего доброго и светлого. Впрочем, некоторое время, пока меня весьма показательно волокли мимо любопытно пялившейся знати, охрана Утора старательно делала вид, что они стражи порядка, и шествовала с неподкупным и бессмысленным видом неваляшек. Я болтался между ними, стараясь держаться настолько достойно, насколько это можно. Всё так же пихавший окурки во все окрестные горшковые растения Паоли при моём явлении тут же распялил в улыбочке рот и отсалютовал мне двумя пальцами: — Потрясающая карьера при дворе, поздравляю! Из грязи на казнь... — По крайней мере, не в большую грязь, — клацнул я на него зубами; стоявший поодаль лорд Йовер только грустно улыбнулся, покачав головой. — Жаль, но я ничего не могу поделать, — тихо проговорил он, отворачиваясь и исчезая в толпе.       Гвардейцы продолжили свой путь, лишив меня удовольствия ещё немного повыбешивать этого министра ордена имени Какого Хрена, и заодно едва не лишив сознания своей хваткой. Такое чувство, что они в далёком детстве потерялись от родителей, и их вскормила стая столярных тисков... Стоило стражам удалиться от парадных комнат на приличное расстояние, как меня немедленно прижали к стене и пристально осмотрели на предмет материальных ценностей. — Позолотить вам ручки, дорогие? — не сдержался я, когда волосатая лапа весьма бесцеремонно сорвала с моей головы Миланову диадему. — Гы. А оно разговаривает, — весьма высокоинтеллектуально отреагировал на мою реплику левый страж, сгребая меня за воротник и приподнимая так, чтобы наши лица оказались примерно на одном уровне.       Некоторое время мы играли в гляделки; потом правый гвардеец резонно заметил: — Зачем ему золото? Он, считай, уже сдох. Как думаешь, сколько мы за эту хрень выручим? — и он повертел диадему в руках. Я осатанел: — Вы, отрыжка королевской гвардии! Может, я завещаю всё своё имущество приличным людям... а ну, верните диадему. Иначе я за себя не отвечаю. — Бугага, очень смешно, — похвалил меня левый страж, и ленивым жестом отшвырнул в угол, словно тряпичную куклу.       Вторично повстречавшись с закопченной стеной и сползая по ней на пол, я с отчаянием подумал, что силы явно неравны. Эх, если бы только Милка знал, во что я влип... — Вставай, чего разлёгся, — гвардеец, который всё не мог расстаться с диадемой, попытался пнуть меня сапогом... взмах цепи от сковавших мне руки кандалов, и товарищ сержант, элегантно взбрыкнув ногой в некоем балетном па, со всей дури грохается рядом...       Вскочив, я тут же всем телом прыгнул на второго стражника, одновременно опрокидывая его на спину и всаживая указательные пальцы в прорези для глаз на шлеме. Пронзительный визг дал понять, что я попал в яблочко…       Гвардеец, пошатнувшись, ухитрился ухватить меня за шкирку и отцепить от себя, но тут же смачно получил носком туфли точнёхонько в полуфабрикат для омлета, недальновидно не прикрытый кирасой.       Видимо, попадавшие в опалу аристократы вели себя перед лицом грубой силы с мученическим достоинством, и никто из них не пытался пнуть конвоиров по... ну, вы поняли. Отпрыгнув от временно сложившегося пополам и подвывающего многоэтажным матом стражника, я увернулся от свистнувшей над головой сабли его собравшего конечности в кучку коллеги, ухитрился выдернуть у него из другой руки диадему раздора, рванул прочь...       И едва не напоролся на клинок — загораживая собой проход, в коридоре стоял Паоли, и скалился, словно задравший хвост скунс. Шпага в его руке была аргументом, против которого у меня не было ровным счётом ничего; стиснув зубы, я замер напротив, сверля министра ненавидящим взглядом. — Думаю, его королевское Высочество Утор I простит меня, если я не буду откладывать Вашу казнь до завтра, Марджере. Мне бы, конечно, очень хотелось бы публично поставить Вас на колени, и снести Вашу рыжеволосую голову с безвкусными буклями, но это уже капризы, знаете ли... Ибо хороший враг — это мёртвый враг, и чем быстрее он станет таковым, тем лучше. Так безопаснее. Ведь за одну ночь можно сделать многое... — О да. Например, по старой доброй традиции, применить к лорду Табблу пытки, чтобы он выпил в честь помолвки с королём вина на брудершафт — и, как там?.. Король мёртв, да здравствует король... Сердечный приступ, что вы, какое отравление... — я сощурился, склонив голову набок. — Или что Вы там задумали, министр? Несчастный случай на лестнице? Внезапная смерть в ванной?.. — Посмотрите мне в глаза, Марджере. И поймите, что я попросту не позволю Вам выжить — потому, что Вы не только самонадеянный наглый выскочка, но и очень опасный и сильный противник. Я не могу вредить себе играми в благородство, — Паоли царапнул мне горло кончиком шпаги, примеряясь. Потом отвёл руку назад, готовясь в один удар вогнать клинок в ямочку между ключиц...       Я беззвучно выдохнул, и страх на долю мгновения накрыл меня с головой — а потом внутри вскипела чистая, незамутнённая ничем ненависть. К этой бледной глисте в напудренном парике, что посмела посягать на мою драгоценную жизнь, к дышащим в затылок и ждущим моей смерти гвардейцам... Удар сердца, выплеснувший эту концентрированную ярость в кровь. Выдох, выпустивший эту ярость наружу. И ослепительная вспышка безжалостно-белой шаровой молнии, что вмиг расплавила летящий мне в горло клинок Паоли, и обожгла ему руку. Д'Абрантес закричал, отшвыривая оплавившуюся рукоять шпаги; кожа слезала с его кисти полосками, словно кожура с яблока. Гвардейцы предусмотрительно пятились от меня куда подальше. Я же стоял со стеклянно-бессмысленным взглядом, опустошённый и ничего не соображающий, и смотрел на узор из расплавленного металла у собственных ног. — И что это тут у вас происходит?.. — раздался вдруг рядом приторный вопрос, и к нам приблизился покачивающий меж пальцев бокал лорд Йовер.       Он быстро оглядел представленную ему композицию «Трое в ахуе, не считая Марджере», и прищёлкнул языком — не понять, то ли с насмешкой, то ли с одобрением. От этого щелчка у меня неожиданно включилось воспроизведение, и даже (частично) здравый рассудок: — Мы тут обсуждаем, как именно министр д'Абрантес и лорд Таббл намереваются устранить короля... и как себя правильно вести на похоронах, чтобы понравиться своим новым верноподданным, — изысканным тоном поделился я с лордом Отоньо, аккуратно прислоняясь плечом к стене — ноги у меня от обилия впечатлений слегка подкашивались. — Ах, вот оно как... — покивал лорд Отоньо. Его карие глаза откровенно смеялись. — Что же, мой нетерпеливый министр, чего-то в этом роде я от Вас и ожидал, правда, не столь скоро... придётся мне взять Вас под стражу до выяснения подробностей. Для профилактики, так сказать. Ибо чем-чем, а благополучием короля я рисковать не вправе. Если Вы невиновны, Паоли, то окажетесь на свободе уже завтра. Но не верится мне...       Он кивнул гвардейцам, и те немедленно взяли д'Абрантеса в клещи. С их чисто утилитарной точки зрения, драгоценностей на министре Утора было на порядок больше, нежели на каком-то Марджере, и, судя по удовлетворённым ухмылкам, стражников вполне устраивало новое положение дел. Лорд Йовер перевёл взгляд на меня. Я резко шагнул назад, готовясь защищаться, и попробовал вновь разозлиться и сконденсировать силу: если вломить Отоньо между глаз шаровой молнией, то есть вполне реальные шансы смыться из дворца... ха-ха, дохлый номер! Спасительная злость покинула меня, уступив место апатичному спокойствию. Я всё-таки оскалился, давая понять, что не сдамся, и Йовер вскинул ладони: — Марджере, не нужно! Я очень искусный маг, и я мог бы, не сходя с места, Вас уничтожить — в Вас хоть и есть какая-то странная сила, но Вы явно не умеете ею пользоваться, так что перевес на моей стороне... Но я не хочу торопить события. Если всё воистину так, как Вы сказали, то... Впрочем, будущее слишком туманно, чтобы я мог его прозреть. Вам придётся набраться терпения, Марджере. Терпения и смирения. Смиритесь — Вам не удастся сбежать от собственной судьбы, какой бы она ни была. Пойдёмте. Я лично провожу Вас. Ну а Вас, мой драгоценный министр, я вверяю доблестным гвардейцам короля. Приятного времяпровождения.       Паоли попытался плюнуть в Йовера, но уловивший это намерение стражник немедленно наградил его предупредительным подзатыльником. Все трое удалились вниз по лестнице; лорд Отоньо проводил их долгим взглядом и вновь обернулся ко мне, вздёрнув бровь: — Надеюсь, Вы не станете унижать себя бессмысленным сопротивлением, Марджере? Идёмте же...       Я не стал. Нет, не потому, что считал сопротивление таким уж бессмысленным и унизительным занятием — просто сил не осталось. И с вежливой лёгкой улыбкой кивнул лорду — скорее, по инерции, нежели действительно желая. Пошёл следом; через некоторое время понял, что сжимаю в руке диадему, и вернул её на законное место... какая ирония судьбы — возлагать на себя корону, будучи закованным в кандалы... И все засмеялись.       Ночь я провёл в королевском подземелье, сидя на каменном полу (точнее, на том его участке, где было относительно сухо), и уткнувшись лбом в собственные колени. С потолка что-то равномерно и печально капало, рождая мысли о бренности всего сущего; в углу валялась какая-то сомнительная куча полуистлевших тряпок вперемешку с костями. То ли их для антуража положили, то ли просто забыли про кого-то, и он тут помаленьку сам собой завялился... Через пару часов после того, как лязгнул засов на двери, я относительно очухался, осознал, в какой заднице очутился, и даже взвыл от тихого бешенства напополам с отчаянием. Как бы ни завершилась интрига Паоли, мне всё равно крышка. Даже если короля не прихлопнут, навряд ли Утор упустит возможность на примере моей казни показать Морту, кто тут в Хаосе таки главный. А уж если лорд Таббл исхитрится, совершит задуманное, невзирая на арест подельника, и вытащит потом министра из камеры... то умирать я буду долго и мучительно, это факт... Да, Кьерш Кьерсьель говорил, что меня так просто не уничтожить, да и тот дивный полуночный полёт без парашюта при побеге из Горменгхаста тому живое подтверждение, но... Но вдруг он соврал, или напутал насчёт количества жизней, или просто напорол в процессе изготовления и сам о том не в курсе?.. И я окончательно закончусь как явление уже завтра утром, и мою голову принесут Милану на память, а то и вообще ему ничего не скажут, и он так и не узнает, куда сгинул его единственный друг, и разболеется ещё хуже, чем было, и некому будет сидеть у постели Морта, и подавать ему глинтвейн и носовые платочки... Додумав до этого места, я вслух изрёк: «Театр абсурда, бло!» — и прекратил психовать. И что толку накручивать себе кишки на пальцы в приступах самоедства? Лучше уж подумать над планом побега с места казни... Какое-то время я оживлённо мыслил: создал и немедленно забраковал с десяток версий развития событий, потом мне надоело думать, и я решил действовать по обстоятельствам. После чего погрузился в отрешённое равнодушие.