Здравствуй, дорогой дневник...

Семнадцатое ноября. Дождь, дождь без конца.       Ночь так темна — дожди смыли с неба все до единой звёзды, унесли с собой даже луну, утопили во мраке безымянного моря на краю миров... За высокими окнами непроглядная ночь-чернильница. Завтра мне нужно ехать к королю Утору. Завтра будет решаться моя судьба. А сегодня я сижу у постели Милана и пишу. Меня бьёт в ознобе. В замке лорда Западных Болот, с высокими потолками, мраморными полами и пустыми, похожими на усыпальницы залами, гуляют сквозняки. В спальне Милана мне неуютно; под потолком и по углам шуршат недружелюбные тени, а в окна скребётся дождь — требует впустить его внутрь, но нет! Я лишь плотнее задёргиваю портьеры и зажигаю ещё одну свечу от предыдущей. У меня стынут руки. Когда (если) у меня будет свой замок, он будет самым уютным местом в Розе Реальностей... Я поселюсь рядом с кухней, я ведь так люблю шаманить на кухне... а там у меня будет большой жаркий очаг, и ещё множество горшочков, мешочков и баночек с необычными специями и пряностями, и белая шкура на полу у огня, и перевёрнутая подкова над дверью — на счастье.       Я пишу об этом, потому что мне страшно думать о чём-нибудь другом... о неизбежном.       Сегодня ко мне с визитом приезжала принцесса Балтамелла. Медленно смеркалось; я как раз принёс Милану подогретого смородинового сока, когда взволнованная служанка вбежала в комнату и с поклоном проговорила: — Прибыла принцесса Балтамелла, она просит Вашей аудиенции. Она ожидает в Белой гостиной. Прикажете подать туда чай, милорд? — Да, принеси чая, Бергитте. И погорячее, пожалуйста. Из-за этого вечного дождя здесь так зябко... — Слушаюсь, милорд, — служанка ещё раз поклонилась и убежала.       Я вопросительно посмотрел на Милана, по глотку отпивавшего сок. — Иди, Мардже, особ королевских кровей нельзя заставлять ждать, — тихонечко прошептал Милан. — Не тревожься, без тебя я не умру. — Умеешь ты говорить гадости, не подумавши... словно я тут торчу вторые сутки исключительно в ожидании момента склеивания твоих весьма безвкусных туфлей с золотыми пряжками, — огрызнулся я от волнения и отнял у Милана пустой стакан. — Дай сюда и не мели ерунду. — Я буду держать за тебя пальцы крестиком... я верю в тебя, — напутствовал меня Морт, погребённый под тонной одеял и бледный, как смерть.       Я заправил длинные прядки за уши, накинул горностаевый палантин, протёр сапожки кстати подвернувшимся под руку краем шторы; потом состроил милую вежливую улыбочку и с ней на застывшем лице пошагал вниз, в Белую гостиную.       Балтамелла, наряженная в немыслимое тюлевое розовое платье, стояла возле книжного шкафа и перелистывала «Балладу о статичных сычах» Леона де Грейффа. Её светлые волосы были завиты в крупные локоны и украшены розами. Я при виде этого натюрморта не сумел удержать восторженного фырка. — А, вот и Вы, Марджере, — улыбнулась Балтамелла. — Ну, и что это Вы тут фыркаете на меня, а? — Вы похожи на большой кремовый торт с розочками, — честно ответил я, целуя руку принцессы в розовой перчатке, благоухавшей, конечно же, розами.       Мы уселись рядышком на изящном диванчике под высоким окном; Бергитте подала нам горячий чай и шоколадное пралине.       Принцесса отпила чая и посмотрела мне прямо в глаза. — Король Утор очень разгневан Вашей выходкой, Марджере. Вы ведёте неподобающий для молодого лорда образ жизни. Вы возмутительно себя повели на приёме, Вы не сочли нужным принести после этого нижайшие извинения королю, Вы водите тесную дружбу с пребывающим в опале у короля лордом Мортом. Вы понравились мне, и я проделала такой долгий путь, чтобы предупредить Вас... а Вы назвали меня тортиком!       В её голосе не было настоящей злости — только грустная ирония. Я вспомнил слова Утора о том, что Балтамелла ведёт жизнь затворницы, явно не способная преступить через себя и стать пустой и бессмысленной светской львицей, явно не способная найти родную душу в придворном рассаднике. Да к тому же она ещё и обладает неподобающей для принцессы внешностью... Вечно стучаться в заколоченные двери — что за участь! Я уставился на чаинки в своей чашке, закусив нижнюю губу. Мне было жаль принцессу. — Нет, поверьте, Вам действительно совершенно не к лицу розовый цвет; я говорю это, не чтобы оскорбить Вас, а чтобы помочь... И шнуровка на лифе ни к селу, ни к городу, я молчу про пышный бант на попе. Мне кажется, Ваш стилист Вас тихо ненавидит. Знаете, что Вам нужно носить? — Знаю. Картофельный мешок на голове, — мрачно изрекла Балтамелла. — Вот Вы думаете, Марджере, я никогда в жизни не смотрелась в зеркало? Просто в нашем роду было много браков между родственниками, а генетику так просто не возьмёшь и не отменишь королевским указом... — А... понятно. Хотя это довольно странно — выслушивать от Вас подобные откровения. Вы — принцесса, а кто я? Явно не Ваша подружка, с коей Вы могли бы свободно общаться на столь щекотливые темы...       Я отослал Бергитте за второй порцией чая, а то слишком уж она интенсивно делала вид, будто не слышит нашу беседу. Потом снял и протянул принцессе свой горностаевый палантин, потому что подозревал, что она в своём розовом тюлеплатье уже порядком окоченела: из окна нам в спину немилосердно дуло. Балтамелла благосклонно кивнула: — Благодарю Вас, Марджере. Вы знаете, у меня довольно много подружек-фамильярок... и все, как одна, заклятые! К ним лучше спиной вообще не поворачиваться, иначе тут же нож всадят. Во дворце я не могу доверять никому, кроме себя. А Вы мне понравились, я говорила. Потому что попали в яблочко с той дерзкой фразой про лорда Таббла. Король, озабоченный тем, что я подзасиделась в девицах, действительно применял к лорду весьма жестокие меры убеждения — пытки входили в список этих мер... Так что же мне нужно носить по-Вашему?.. Я взял у неё Леона де Грейффа и набросал на нём карандашом: — Длинное свободное платье в этническом стиле. Распущенные прямые волосы, украшенные живыми полевыми цветами или тонким венком; лучше всего шалфей — он подойдёт к Вашим глазам. Светлые тени, неяркая помада, узкие и длинные серьги-подвески. Туфли с круглым мыском на каблуке средней длины. И поменьше эклеров, однозначно.       Принцесса задумчиво смотрела на меня, склонив голову набок и постукивая ногтями по ручке дивана. — Я буду говорить о Вас с королём Утором. Он хотел видеть Вас завтра в полдень у себя на приёме в честь нашей помолвки с Табблом. Если Вы не явитесь добровольно, Вас велено приволочь под конвоем. Король не любит, когда правда звучит вслух устами безродных выскочек, знаете ли... Но я буду просить за Вас, я буду умолять короля забыть тот неприятный инцидент и позволить Вам бывать при дворе вместе с Миланом. Утор, конечно, суровый монарх, но всё же он не откажет любимой племяннице и единственной наследнице трона — ведь супруга короля, увы, бесплодна. Надеюсь, что не откажет. Да, я рискую потерять его благорасположение, если его гнев на Вас очень велик, но... что наша жизнь без риска? Заплыв дохлой рыбы по течению...       Мы помолчали. Потом Балтамелла встала, сунув книгу де Грейффа подмышку. — Вы не будете возражать, если я заберу это с собой? — смущённо спросила она. — Ни в жизнь! — улыбнулся я. — Обещайте мне, что завтра так нарядитесь на бал. — Я не буду наряжаться ради лорда Таббла, — серьёзно отозвалась принцесса. — Поверьте, он так же противен мне, как и я — ему. Эти отвратные морганатические браки… вечное проклятие власть имущих. Лучше уж я одену такое платье, если Вы решите нанести мне визит. Хорошо? — Хорошо. И ради Хаоса, никакого аромата роз! Только мягкие травяные парфюмы с древесной сердцевиной.       Я проводил принцессу до дверей. Балтамелла грустно вздохнула, пожав мне руку, и потом помахала мне из кареты. Бергитте, вышедшая, чтобы запереть двери, от этой сцены застыла соляным столбом. — Эта принцесса, она такая страшненькая, зато единственная наследница престола... Она могла бы стать для Вас отличной партией, милорд, — заметила служанка доверительным тоном, провожая меня обратно к Милану с канделябром в руке.       В длинных коридорах и в выстуженных залах, на мраморных лестницах и в сумрачных галереях, как там было пусто и холодно... Я укутался в горностаевый палантин по самые глаза и тихонечко спросил у служанки: — Бергитте, а ты бы хотела стать принцессой? — Ещё чего! — фыркнула в ответ золотоволосая Бергитте, подбочениваясь. — Тоже мне радости — высиживать целлюлит на троне и ждать, когда тебе насыпят в суп отравы! Тем более что принцессам нельзя любить, кого им хочется, а между тем среди кучеров попадаются шикарные парни; впрочем, тот паж, что сопровождал Балтамеллу, тоже тот ещё перец... — Да. Ты права. У них совершенно извращённые представления о личной жизни!       Я взял у Бергитте подсвечник и снова устроился возле дремлющего Милана. Совсем стемнело. Забыл упомянуть: утром приезжал фамильный доктор Милана. Он немедленно выгнал меня за дверь; проходя мимо, я совершенно случайно расплескал ему на светлый камзол бокал кагора, которым подкреплял свои силы в течение бессонной ночи... Потом фамильный доктор вышел, поманил меня, печально сообщил, что через сутки всё будет кончено, велел мне заблаговременно распорядиться насчёт похорон, помыл руки и уехал.       По-моему, Морту пора сменить своего фамильного доктора...       Когда Милану стало чуть получше, он взял меня за руку и тихо спросил: — Марджере, что тебе сказал доктор? Не скрывай это от меня. Я скоро умру, да? — Нет, ты скоро получишь от меня пепельницей в лоб за всякую дурь! — сердито ответил я, и принёс ему своё фирменное средство от простудных заболеваний: горячее молоко с содой, маслом и мёдом. Но сейчас, в пустой и продуваемой сквозняками спальне, мне одиноко и страшно. Морт спит, но ему снятся кошмары, он стонет во сне... а я всё туже закутываюсь в горностаевый палантин и пишу, пишу, чтобы не думать, чтобы не впасть в отчаяние. Я ничем не могу помочь Милану — как же меня это выбешивает, ар-р... и я ненавижу, ненавижу Сухая, гори он в аду. Час Волка, между тремя и четырьмя ночи.       Я ненадолго прилёг на краешек широкой Милановой постели, но не смог заснуть — холод забрался даже под горностаевые меха и мой уютный свитер, от него ломит кости. Бергитте принесла подогретого кагора и горячего травяного чая; от дымящейся на столе кружки запотели стёкла.       Я сидел с бокалом кагора и грел об него стынущие руки, укутанный в меха, в этом мрачном дворце, где обитают тени всех предков Милана, что некогда носили этот палантин, которые носили корону Хаоса на гордо вздёрнутых головах и покоряли неведомые мне земли, вели за собой целые армии, подвластные их воле.       Sic transit gloria mundi... Я не мог понять, что мне шептали эти тени, тянущие бесплотные руки из углов. Вместо этого я предпочёл покрепче прижать горячий бокал кагора к сердцу, и подумать о ноябрьской грозе в горах — странной и, тем не менее, такой близкой и понятной, словно собственное отражение в зеркале мира.       Потом я заметил, что освещение как-то изменилось, став одновременно ярче и мягче. Повернул голову к канделябру и ахнул — вместо пламени на кончике фитилька дрожала и переливалась тёплая, янтарно-жёлтая шаровая молния. Ещё одна спустя секунду зажглась на ободке бокала в моей руке. Я с замиранием вытянул указательный палец, и на его кончике вспыхнула третья шаровая молния, размером с яблоко. Она была золотисто-рыжая, цвета моих волос, и такая же слегка лохматая.       Теперь мне не было одиноко! Я прошёлся по спальне и повсюду позажигал огоньков молний, а самую маленькую и самую яркую посадил к Милану в ямочку между ключиц. Она притихла и чуть мерцает, словно светляк. Милана больше не мучают кошмары — он улыбается во сне!       Я залез в кресло с ногами, утянув за собой палантин и дневник. Мне кажется, теперь всё будет хорошо. Огоньки дрожат и сливаются — я так устал, что сейчас точно понаставлю в дневнике клякс. И всё равно, всё обязательно бу...