Здравствуй, дорогой дневник...

      Я не знал точно, сколько прошло времени с того момента, как я впал в прострацию и, согнувшись, спал с открытыми глазами. Наверное, уже наступило утро... ибо, продолжая добрую славную традицию «кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро», в моё одиночество вторглись. Дверь, которая могла по массе и тоннажу соперничать с надгробной плитой, нехотя приоткрылась, и на пороге возник лорд Отоньо Йовер. — Пойдёмте, Марджере... пора, — тихо сказал Йовер с еле заметной печалью, и воткнул в щель между камнями свечу, что нёс в руке.       Я невольно поморщился — узкое лезвие пламени резануло по глазам, привыкшим к темноте. Поднялся, растирая затёкшие руки и глядя куда-то мимо лорда. Йовер снял свой длинный тёплый плащ с меховой оторочкой и набросил мне на плечи, скрывая рваную грязную блузу. Хмуро проговорил: — Не хочу, чтобы Вы выглядели жалко на этом последнем пути... к тому же, холод здесь космический. Некоторые насмерть замерзали... но Вам это явно не грозит, у Вас внутри огонь... Понимаете, о чём я? — Не понимаю! — резко отозвался я, дёрнув подбородком. — Зато понимаете Вы, и было бы неплохо этим знанием поделиться лично вот со мной! — Поделюсь, Марджере, непременно поделюсь... я хотел поговорить об этом ещё вчера, но там рядом вечно тёрся этот хорёк Паоли, а потом всё вообще полетело кубарем в тартарары... а разговор серьёзный и очень личный, — в глазах лорда Отоньо плясали отражения пламени свечи.       Лорд Йовер пришёл сюда один, без оружия и без охраны. И это мне говорило о многом. Очень о многом. Я молчал, ожидая продолжения. — Внешне Вы производите впечатление вздорного, упрямого и несдержанного создания, но ведь это только одна сторона монеты, не так ли, Марджере? — лорд Отоньо чуть вздёрнул бровь, скрещивая руки на груди.       Он был всё в том же простом сюртуке, бриджах и высоких сапогах. — У Вас есть... определённые, и очень интересные способности; а ещё — Вы создание абсолютно непредсказуемой судьбы. И мне хотелось бы, чтобы Вы видели во мне... друга. Единомышленника. Или, по крайней мере, не врага. — Вы отдаёте себе отчёт в том, что здесь и сейчас произносите?.. — я особенно выделил интонацией эти «здесь и сейчас»; мне не удалось ничем завуалировать горькую усмешку, прозвучавшую в голосе. Я покачал головой, кутаясь в тяжёлый плащ — меня знобило — и повторил: — Понимаете ли, какие зёрна сеете сейчас в моей душе?.. И, тем не менее, говорите мне это за шаг до моей смерти... и как я должен расценивать Ваши слова? — Ценовую политику касательно моих слов я оставлю на Вашей совести, а что касается всего остального, то да — отлично понимаю, потому и говорю, Марджере... идёмте же. Идёмте. Нас уже ждут. — Подождут, не растают, — огрызнулся я, шагая по сводчатым коридорам и узким лестницам следом за лордом Отоньо. — Вам не страшно, Марджере? Вы либо великолепно владеете собой, либо в принципе не имеете нервов, — обратился ко мне Йовер. — Всё, что вокруг нас — это ветер, всё, что падает вниз — это пепел, и это всё, что у меня есть сказать Вам по предложенному поводу, — я тихо вздохнул и пожал плечами, в бессилии выразить поглощающую меня пустоту усталого равнодушия. — Всё бренно, даже власть не всласть, когда боишься с властью пасть...       Лорд Отоньо смотрел на меня с улыбкой, спрятанной в уголках губ. — Роза Реальностей — это сложная система миров, миров-теней, миров-отражений... — сказал он. — Но есть молния, что может осветить их разом. — Если звёзды всё-таки зажигают, — безынициативно поддакнул я, и потёр лицо сложенными ладонями. Я устал за эту ночь. Я замёрз за эту ночь. Мне хотелось лечь где-нибудь и крепко-накрепко уснуть. И не думать над странными словами Отоньо, надо всем, надо вся...       Мы миновали пустую в этот ранний час, носящую следы вчерашнего празднества бальную залу, и вышли на парадное крыльцо.       Там обретался король Утор, в своей мантии и с короной на голове, в сопровождении дюжины гвардейцев. Из-за пышных плюмажей на шлемах они внезапно напомнили мне карнавальных лошадей. Я хмыкнул и издевательски отсалютовал королю двумя пальцами. Тот сделал вид, что не заметил. Чуть позже откуда-то со стороны приволокли и изрядно помятого Паоли, уже без паричка и министерских регалий. При виде меня он осклабился со старательной презрительностью, но впечатление было уже не то: судя по всему, д'Абрантес пытался кусаться, и стражники приняли меры. Так что оскал из-за отсутствия половины зубов вышел неубедительный... — А, вот и вы, — со скукой заметил Утор, поправляя кружева на манжете. Он тоже был невыспавшийся и весь какой-то помятый.       Хмурое серое небо висело буквально над головами, но было неожиданно тепло; южный ветер нёс пыль и обрывки бумаги по дороге к воротам.       Мы сошли вниз по ступеням, лорд Отоньо открыл мне дверцу кареты и сел рядом. Бранящегося д'Абрантеса закинули в другую, туда же загрузилась и часть гвардейцев. Король неспешно подошёл к своему раззолоченному экипажу и втянулся в него. С такой же убийственной неторопливостью наша кавалькада поплелась по улицам столицы. — Медленно, медленно ползи улитка на склоне Фудзи, — проговорил лорд Отоньо с улыбкой.       Я привалился к мягкой спинке сиденья и закрыл глаза. Копыта лошадей цокали, как кастаньеты. Я бесстыдно спал, приближаясь к месту собственной казни. Но я так устал! Мне было уже всё равно, что произойдёт. Лорд Отоньо осторожно потряс меня за плечо: — Марджере, что с Вами? Вам нехорошо? Марджере, очнитесь! — Как только, так сразу... — я обнял себя руками, отворачиваясь от Йовера и пряча лицо в мягких складках плаща. — Оставьте меня в покое, лорд Отоньо. Мне совершенно не до этикетного чириканья и классического зубоскальства. Я просто хочу свободы и покоя... — Разделяю Ваши желания, Марджере, но, увы, не способен их исполнить. Ибо мы приехали... — карета остановилась, и Йовер выскочил из неё первым.        Помог сойти на мостовую мне — и ободряюще пожал скованные руки, коротко улыбнувшись.       Вокруг кортежа молчаливой толпой стояли горожане, выжидательно смотревшие на экипаж короля. В центре площади, рядом с фонтаном в виде свернувшегося кольцом дракона, возвышался помост с гильотиной. Появление всеми явно и очень сильно любимого Паоли д'Абрантеса, коего элегантным подзатыльником высадили из соседней кареты, было встречено свистом, улюлюканьем и выкриками на тему того, как много сей чудесный министр сделал народу. И что за это народ хочет сделать с оным министром.       Поднявшись на помост, мы все кучно расположились вокруг гильотины, словно бы позируя для коллективного портрета. Король Утор, неподвижно замерший в центре композиции, и глядевший строго перед собой золотистыми лягушачьими глазами, негромко, но очень внятно проговорил: — Мои верноподданные. Я рад приветствовать вас. Сегодня очень важный для нашего государства день. Я сознаюсь пред вами, что был неправ. Да! Я виноват перед тобой, мой народ, потому что не сразу выявил истинные намерения своего министра полиции. Только благодаря тому расследованию, что на свой страх и риск провёл наш уважаемый лорд Отоньо, — Йовер на этих словах поклонился со скромной улыбочкой, — только благодаря его проницательности вскрылись многочисленные злоупотребления властью и произвол, который творил министр Паоли д'Абрантес. Сегодня я даю вам право выбрать меру наказания для предавшего вас и меня министра. Итак, я слушаю вас, мои подданные!       По толпе прокатилась волна злорадного оживления; сначала один голос, потом второй, а потом и множество выкрикивали: «Смерть ему!», «Muerte el traidor!», «Пусть сдохнет как собака, под забором!», «Казните взяточника!», «На плаху его, на плаху!».       Д'Абрантес в ответ разразился площадной бранью, более подходящей портовому рабочему, нежели представителю аристократии. Некоторые обороты даже я слышал в первый раз, а уж от Кьерша я за проведённые в Горменгхасте годы наслушался всякого... — Вы слышали приговор, — Утор поднял руку, утихомиривая толпу, и кивнул палачу. — Исполняйте волю народа. — У меня есть последнее желание, мать вашу! — выкрикнул Паоли, стиснув кулаки.       Его красивый камзол после воспитательных бесед со стражей был изорван и измазан кровью и грязью, без пудры лицо казалось серым и каким-то пыльным. — Изложите, — коротко и скучающе велел король Утор, пристально разглядывая свои ногти. — Пусть Марджере, этого рыжего выблядка, казнят первым! — отчеканил Паоли, выпрямляясь. — Последнее удовольствие утопающего — увидеть, как тот, кто привязал ему на шею камень, первым захлёбывается кровью... — Марджере, подите сюда, — Утор теперь переключился на изучение качества кружев на манжетах.       Я приблизился и встал напротив короля, вздёрнув подбородок и сжав губы. — Мои верноподданные! — продолжил общение со зрителями главный режиссёр этого трагифарса, то бишь Утор. — У меня есть для вас ещё одна интересная новость. Этой ночью скончался лорд Актанат из рода Табблов. Участвуя в преступном сговоре с Паоли д'Абрантесом, он подлым образом намеревался лишить вас меня, вашего мудрого и справедливого правителя! Причём именно накануне подписания моего нового закона о снижении стоимости аренды жилья для малообеспеченных слоёв населения, и выделении отдельной недвижимости для тех семей, у которых имеется три или более отпрысков, с оплатой ренты за счёт королевской казны...       Горожане вначале принялись рукоплескать Утору, потом вернулись к корневищу вселенского зла, то есть к министру, и ещё раз популярно ему рассказали, где его видели заодно с лордом Табблом и всеми их заговорами. Паоли тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, но молчал, поскольку в первых рядах граждане уже держали наизготовку яйца и подгнившие помидоры. Король спокойно продолжал, перекрывая своим властным и сильным голосом шум толпы на площади: — Что же касается Марджере, то я решительно не понимаю, каким образом этот юноша намеревался войти в моё окружение, если он открыл дверь ко мне в кабинет ногой. И вообще состоит в тесной дружеской связи с неугодными мне личностями, а именно с лордом Миланом из рода Мортов, внебрачным отпрыском узурпировавшего власть и обескровившего страну войнами Седрика Сухая. Уже только за это он заслуживает смертной казни! Оскорбление монарха, сопротивление королевской гвардии... Марджере, с учётом всех приведённых мною обстоятельств, Вам нет места при дворе. Вы...       Я закрыл глаза. Я больше не мог смотреть на эту гильотину на фоне серого неба, и ожидать того момента, когда её остро отточенный нож... дальше моя мысль вздрагивала, обрывалась, и подкатывала обморочная дурнота. Всё, чего я хотел — чтобы всё это кончилось прямо сейчас. Король же всё что-то говорил, говорил, говорил... — …тем, что я сейчас жив и здравствую, я обязан только Вам, Марджере, — выдернул меня из коматозного состояния торжественный голос Утора. — Ведь даже мой верный лорд Отоньо, подозревая Паоли в его многочисленных грехах, не ожидал от него столь дерзкой крамолы, как сговор с лордом Табблом и покушение на мою жизнь. Ваши слова были правдой — и стали истиной, в тот миг, когда отпивший вина из моего кубка лорд Таббл в муках испустил дух, успев перед смертью сознаться в своём преступлении. Поэтому... да, спасибо, Йовер... я, Хаосом и вами избранный король Утор Первый из рода Свейвилов, нарекаю Марджере лордом Хаоса, и дарую ему титул герцога Амадиции, со всеми сопутствующими регалиями, правами и обязанностями.       И Утор, холодно улыбаясь, взял с протянутой Отоньо подушки шпагу с инкрустированной бирюзой рукоятью, которую обвивал змей — символ Хаоса. Вложил в мои машинально протянутые ладони, сжал мои пальцы поверх ножен. Проговорил негромко: — Я долго обдумывал своё решение, Марджере. Вы на редкость неординарное создание, но я всё-таки предпочёл рискнуть и сохранить Вашу рыжую голову от плахи. Думаю, она ещё пригодится мне в делах государственных... жизнь за жизнь — я возвращаю долг.       Я чуть шевельнул губами, но ничего не смог произнести — перехватило горло. Лишь молча склонил голову в знак согласия. Пульс крушил мне виски, и я только сейчас осознал, какой участи счастливо избежал... Мир качнулся перед глазами, размазываясь в радужные пятна, пытаясь провалиться во тьму, но я невыносимым усилием воли велел себе улыбнуться. Да, я должен улыбаться... Крепко сжав ножны со шпагой, я подошёл к краю помоста, и впервые взглянул в лица горожан — обращённые ко мне, они выражали любопытство, дружелюбие, одобрение и надежду. Д-да... король Утор на редкость талантливо поставил этот спектакль... публика довольна... Мой голос, когда я обратился ко всем этим людям, был тих, но Утор поднял руку, призывая толпу примолкнуть, и поэтому слышно было каждое слово: — Всё, что произошло вчера во дворце; всё, что случилось здесь и сейчас — это судьба. Это судьба, как она есть. И теперь я говорю: никогда не теряйте надежды. Верьте до последнего, и не сходите со своей дороги. Я продолжаю свой путь. И я буду беречь и защищать интересы народа, и обещаю посвятить все свои силы и способности установлению мира и благополучия в Амадиции, герцогом которой я стал. — Да здравствует лорд Марджере! — кричали мне люди с улыбками, и аплодировали, и тянули ко мне руки, а кто-то даже бросил мне под ноги охапку свежих фиалок.       Это было словно бы странным, сбывшимся наяву сном. Я жалел лишь о том, что рядом нет Милана. Он так был бы рад увидеть это собственными глазами...       Всё последующее смазалось в моей памяти, подёрнутое туманом радостного неверия в реальность происходящего. Наконец-то разомкнувшиеся, выпустившие мои запястья браслеты кандалов. Казнь замолчавшего точно в тот миг, когда король протянул мне шпагу, и так и не проронившего ни слова Паоли д'Абрантеса. Накинутая мне на плечи вместо плаща лорда Йовера пушистая песцовая пелерина. И эти фиалки, эти столь сладко пахнущие, заглушающие своим ароматом даже запах чужой крови фиалки под моими ногами — я так старался не наступить на них...       Когда мы вновь расселись по каретам, начался дождь. Лорд Отоньо крепко сжал мою руку: — Вы доказали сегодня, что способны на очень многое, Марджере. Просто Ваша дорога совершенно иная, непривычная, потому что Вы сам — иной... Вы рады тому, что стали лордом Хаоса, Марджере? — Мне… мне это безразлично, — ответил я устало, рассеянно водя ладонью по мягкому белому меху пелерины — он струился сквозь пальцы, успокаивая. — Мне безразлично, какой титул я ношу — всё равно никаким титулам не повлиять на то, чем я являюсь по сути. Но я рад тому, что Милану будет приятно узнать о моих успехах. Я рад тому, что теперь я реально смогу изменить что-то в мире в лучшую сторону. Тем более что королю для пущего пафоса этого спектакля пришлось принять закон, который составили лично Вы, лорд Отоньо, и который я не далее как вчера видел на столе в его кабинете, жирно зачёркнутым крест-накрест и с резолюцией «Обойдутся». Не признаваться же было Утору публично в истинной причине предательства Таббла?.. Я имею в виду, предсвадебные пытки... Теперь Утор принял закон. И насильно сватать Балтамеллу он тоже уже не посмеет. — А я вот рад за Вас, Марджере, — искренне сказал лорд Отоньо. — Я знал об этом решении короля, когда пришёл за Вами утром, но всё равно до последнего момента переживал и дёргался, поскольку Утору вполне могла в самый ответственный момент ударить в голову, гм... гордыня. Он у нас очень... внезапный монарх. Хотя в целом вполне благоразумный, не могу не признать.       Я промолчал. Стекло кареты заливали струи дождя. Очень хотелось горячего чаю. И вернуться, наконец, в дом Милана — пусть продуваемый насквозь, пусть с протекающими потолками и призраками прошлого, населяющими гулкие лестницы и пустые залы, но всё-таки мой дом. Где меня ждут, где за меня переживают, где в меня верят. Но увы...       Утор не собирался меня отпускать, не совершив перед тем все положенные церемонии. Вечером этого же дня был дан королевский бал по поводу моего нового статуса. До сих пор как вспомню, так вздрогну — этот запах горячего воска, бесконечные лорды и леди, мелодия вальса, блики свечей в отполированном сандаловом паркете, шорохи платьев и чужой смех, и скука, скука, смертная скука...       Я вытерпел эту пытку лишь благодаря постоянно отиравшемуся рядом Йоверу, приватным образом рассекретившему мне немало скелетов в шкафах хаосианской знати. От тяжёлой диадемы, которую я носил вторые сутки подряд, у меня ломило виски, а вальс, плывущий в воздухе с ароматами парфюма и спиртного, вызывал жестокую мигрень. Где-то в час ночи Отоньо шепнул мне: — Всё, Марджере, кворум уже так нарезался, что не заметит даже исчезновения короля Утора вместе с его караулом. Езжайте домой да выспитесь хорошенечко — завтра Вам уже нужно будет выезжать в Ваше герцогство, Амадицию, ибо путь туда не близок. Удачи, Марджере... и помните, что у Вас есть один верный друг при дворе, на которого Вы всегда можете рассчитывать. До встречи...       Через три часа путешествия верхом через болота я подъезжал к крыльцу замка лорда этих вот холерных болот. В здании горело лишь несколько окон, одно из них — в спальне Милана. Меня ощутимо куснула совесть: подобрал Морт подарочек на дороге, теперь бессонницей из-за него вот мается... ну ничего, сейчас мы его обрадуем.       Бросив поводья подбежавшему конюху, я взобрался на крыльцо, встряхнулся всем телом, поскольку песцовая пелеринка успела промокнуть до последней шерстинки, и пошёл на второй этаж к Милану.       Морт уже шустро хромал мне навстречу — лохматый, как кикимора, завёрнутый в шёлковый халат с хризантемами, с завязанным шерстяной шалью горлом и в мокасинах на вязаные носки. — Мардже... ты живой... — Милан со всхлипом обнял меня и уткнулся острым носом в мой воротник. — Я уже не чаял тебя увидеть... Во всех газетах написали, что после аудиенции у короля тебя взяли под стражу, посадили в подземелье, и собираются казнить! — Было дело, — согласился я, тоже неловко приобнимая Милана, который пытался вытирать мокрые щёки о не менее мокрый песцовый мех. — В виде исключения, в этот конкретный раз газетчики ничего не напутали и не переврали. Не далее как сутки назад меня хотели секир башка, но в последний момент внутре у Утора что-то щёлкнуло, и он решил, что я ему больше пользы принесу живой, а не мёртвый. Так что вот так... — О Хаос! Бедный мой Марджере, во что я тебя только втравил со своими интригами... прости! Я постараюсь больше не хотеть захватить трон... — Аллилуйя, — еле слышно буркнул я себе под нос, и всё-таки освободился от Милановой хватки, потому что уже начал слегка задыхаться.       Да, с виду Морт просто спичка, но подозреваю, что от его обнимашек людей погибло больше, чем от эпидемии бубонной чумы... Подлетевшая к нам и сияющая улыбкой Бергитте вытряхнула меня, умница, из мокрой пелерины. Потом, как по волшебству, в одной моей руке оказалась литровая кружка горячего чая, а в другой — большой бутерброд. Я немедленно вцепился зубами в ещё горячую краюху хлеба с майонезом и заурчал от удовольствия — престарелые тарталетки и сомнительные канапе, что подавали на балу, меня как-то не прельщали, а ничего иного я не ел уже два дня. Милан, сложив лапки, умилённо наблюдал за тем, как я поглощаю бутерброд. Потом всмотрелся повнимательнее, и его разноцветные глаза (левый — тёмно-зелёный, правый — светло-серый) приняли идеально круглую форму. — От... откуда у тебя шпага с символом власти вассала короля? — придушенно мяукнул Морт, делая попытку сползти по стене на мокрый ковёр. — Что у меня? — оторвался я от чая и посмотрел на шпагу, что висела на перевязи. — А, это... это мне Утя пожаловал. Вместе с титулом. За то, что я спас его от конца. Жизни, в смысле. Так что я теперь не просто так вышел в поле хреном помахать, я лорд Хаоса и герцог Амадиции! Надеюсь, ты доволен?.. — Ма-ардже... — прошептал Милан потрясённо, стискивая руки, — неужели мои мечты вернуть фавор наконец-таки сбылись... о Хаос... — Ты совершенно прав, Морт. Ну, за сбычу мечт! — я отсалютовал ему своей кружкой. — А теперь не разбредаемся, не разбредаемся, нам нужно выезжать уже утром...       Морт был так потрясён, что у него всё валилось из рук; к тому же он периодически замирал на месте и принимался молча смотреть на меня с выражением «ущипните меня, я сплю».       Так что мне не оставалось ничего, кроме как влить в это несчастье ромашкового чая, и собрать все вещи самостоятельно, а потом нам стало пора ехать, и я так и не выспался... Ну да ладно.       Времени на поспать у меня в этой поездке теперь — хоть ведрами вычёрпывай. И кстати о вёдрах... я всё-таки пойду поищу горячей воды.