Здравствуй, дорогой дневник...

Авиенда обитала на втором этаже двухэтажного кирпичного домика на улице Двух Лун. — Мы дошли... ура... — слабо обрадовалась Авиенда. Шаровая молния подпрыгивала над её плечом, как ручной светлячок. — А Вы где живёте, Марджере? Наверное, остановились в "Холмах" на Западной стороне?       Я невольно фыркнул, сообразив, что на данный момент вообще нигде не живу. Мда. Нам ковёр цветочная поляна, где растёт трава марихуана. Потом махнул рукой в сторону герцогского гнезда на холмике: — Пока что я ещё нигде не остановился, но предполагается, что в дальнейшем я буду обитать во-он в том особняке. — Ах да! То-то мне показался странным Ваш выговор! Авиенда отперла дверь добытым из-под половичка ключом, прошла на кухоньку, зажгла висевшую под потолком керосиновую лампу и развела огонь в плите. Её движения, поначалу неловкие и словно бы растерянные, начали понемногу обретать живость — видимо, сказывалось чувство защищённости и привычность обстановки. Здесь было проще притворяться, что всё случившееся было страшным сном. Поставив чайник на разожжённую плиту, Авиенда обернулась ко мне и продолжила свою мысль: — В газетах писали, что к нам на днях должен приехать новый герцог из Хаоса со своей свитой, наместник короля. Вы, хаосианцы, очень смешно выговариваете букву "р", и мило проглатываете букву "х". У нас так не разговаривают, так что в Вас сразу узнаёшь чужака по выговору. И как дела в Хаосе? — Хаотично, — усмехнулся я, и забрался на табуретку с ногами, обняв колени руками и прислонившись спиной к тёплому боку плиты. Это было такое блаженство — оттаивать после глубокой заморозки! Повозившись в попытках устроиться поудобнее, я поднял голову и пристально изучил Авиенду, рассеянно стучавшую пальцами по краю плиты. — Так, Авиенда, скажи: ты сейчас как? Я могу больше не сходить с ума от тревоги за твою жизнь? Ты тут не будешь, когда я уйду, лезть в петлю? Мне как-то не хотелось бы такого поворота событий... — Нет, не буду... мне лучше, правда, - Авиенда потёрлась щекой о сидящую на её плече шаровую молнию. — Только никуда Вы не уйдёте. Хотя бы до тех пор, пока я не напою Вас горячим чаем. Вот, возьмите плед, Вы же небось замёрзли до смерти, погодка-то хуже некуда. В этом году Сэро особенно длинный и ветреный, даже снег выпадал, хотя он в наших краях — редкость... Посидите тут, я... скоро вернусь... И не вздумайте уйти! Без Вас я начну бояться. А с Вами мне... не так плохо. Даже хорошо... — Не надейся, не уйду, — как всегда галантно отозвался как всегда галантный я. — Впрочем, можешь прибить меня для верности гвоздями к полу. — Да я и так Вам верю, — Авиенда едва заметно улыбнулась. Дома, в тепле, на её щёки вернулся румянец, а в серых глазах наконец-то появился живой блеск. Она ушла в комнату, махнув рукой: мол, я скоро. Я тут же сорвался с места, резвой рысью сгонял на соседнюю улочку и приобрёл в лавке большой каравай, немного ветчины и майонеза, попутно отметив, что гвардейцы в лавке уже наличествовали, а цены на товар, словно по волшебству, стали вполне приемлемыми. Вернувшись, я нарезал хлеба уголками и соорудил бутерброды, похожие на собачьи мордочки. Вместо усов и ушей я воткнул им веточки свежего укропа, росшего в горшочке на подоконнике, а глаза и носы сделал из походного запаса чернослива, что вечно таскал в кармане джинсов. Подрисовал "собачьим" бутербродам брови майонезом и разложил их на тарелке. Тут как раз подоспела и переодевшаяся в нарядное голубое платье Авиенда — она умылась, подкрасила губы и подвязала каштановые волосы шёлковой лентой. В руках у неё была банка тыквенного варенья. Всё ещё немного неловко передвигаясь по кухне, девушка заварила нам чая, водрузила дымящиеся чашки на столик и присела напротив, стиснув руки на коленях. Кажется, Авиенда вдруг принялась жутко меня стесняться, и теперь сидела молча, даже не притрагиваясь к еде. Только всё пристальнее и пристальнее таращилась в недра своей чашки чая. — Кх... а ты одна живёшь, да? — чтобы завязать разговор, спросил я. Авиенда наконец-то шевельнулась и покрутила тарелку с бутербродами. — Да. Я сирота. Сначала я жила и училась в пансионате для девушек из благородных семей, а потом нашла работу, и смогла начать снимать эту квартирку. Я перевожу разные книги, за это неплохо платят, и время всегда свободное остаётся. Теперь настала моя очередь изучать содержимое своей кружки в попытках изобрести новую тему беседы. Авиенда была славной, и мне было на редкость хорошо и уютно на её маленькой кухоньке, с пледом на плечах и с чашкой горячего травяного чая в пальцах. Но я решительно не представлял себе, о чём можно разговаривать с девушками. А о чём — нельзя. От этического фиаско меня спас внезапно проснувшийся волчий голод — резко осознав, что я целый день ничего не ел, я взялся за ложку и с неприличной скоростью опустошил банку варенья на три четверти. После чего долил себе кипяточку и пошёл на второй круг чаепития, органически переключившись на бутерброды. Из тихо щёлкавших на стене ходиков вывалилась некая лысоватая пташка, игриво сказала мне "Ку-ку!" и спряталась обратно. Циферблат у ходиков был какой-то дикий — из двадцати одного часа. Сейчас стрелки показывали половину тринадцатого. — Марджерье, — обратилась ко мне вдруг Авиенда, заметно запнувшись на произношении моего имени, — скажите, а кем Вы состоите в свите? А Вы видели ведь этого герцога, да — какой он? По городу ходят слухи, что король отправил сюда кого-то, ему неугодного. Ведь наша Амадиция — это край, который перешёл во владения Хаоса после долгой борьбы за независимость, и наместников Утора здесь принимают в штыки... так что герцога отправили, фактически, на смерть, которая рано или поздно его неизбежно настигнет. Видимо, королю Утору нужен был благовидный предлог, чтобы расправиться со своим вельможей. — Это точно... — буркнул я себе под нос мрачно, перестукивая ногтями по столу. — Думаю, Утя от всех своих потрохов истово надеется, что его нового ставленника так же шустро вздёрнут на фонарь, как и предыдущего, и тем самым решат массу королевских проблем... — На самом деле, да. Враги короля — наши национальные герои, как правило. У нас герцогам вообще страсть как не везёт. Они либо послушно прогибаются под правителей Хаоса, и тогда народ их согласованно казнит без суда и следствия. Либо они делают всё на благо народа, и тогда их втихую устраняют по приказу короля его соглядатаи. Куда ни кинь, везде клин, как говорится, — Авиенда явно оживилась, поскольку мы-таки преодолели обоюдную неловкость, прекратили изучать чаинки и начали обсуждать интересную для обоих тему. Хотя я и не предполагал, что с девушкой можно так приятно поговорить о политике (за исключением принцессы Балтамеллы, но ей по рангу полагается разбираться в таких вещах). Авиенда между тем дёргала меня за рукав: — ...так что же ждёт нас на этот раз, Маржери? Расскажите же, пож-жалуйста! Я порадовался, что Авиенда совершенно ожила и больше не вспоминает о том, что с ней случилось, после чего постарался по возможности честно, но обтекаемо ответить на её вопросы: — У герцога нет свиты, она вымерла по дороге от голода и холода, ну а тех, что не вымерли, сожрали кровожадные клопы из провинциальных гостиниц. До города в итоге добрались только сам герцог, его компаньон и их бравая горничная по имени Бергитте. Методом простого исключения, ты вполне можешь догадаться, кто же из них троих — я. — О... ясно. А какой он, герцог? Как его зовут? — Авиенда заварила ещё чая, погорячее, порылась по шкафам и выставила на стол головку сыра, которую явно берегла для самых торжественных случаев. Я принялся катать по столу шарики из хлеба, тихонько усмехаясь над самим собой: — Какой... какой. Гордый. Вздорный. Иногда просто очень вредный и придирчивый. Но при этом — справедливый, честный, лишённый честолюбия, очень целеустремлённый и принципиальный... м-да… с плавным переходом в бронированную упёртость. — Нет, я имею в виду, каков он из себя? Такой же красивый, как Вы, или не ахти что? Сыр встал у меня поперёк горла, а щёки вспыхнули румянцем так, словно их хлестнули крапивой. Издав невнятный протестующий звук, я до самых глаз завернулся в плед, пряча румянец, и оттуда, из пледа, злобственно отозвался: — Авиенда, вопросы с подобным мутным контекстом малознакомым молодым, немолодым, пожилым, людям и нелюдям, задавать не следует, учти! Ибо нормально они восприняты и поняты будут только особами, страдающими нарциссизмом в остро выраженной форме! — Простите, Мьяржерре, — испугалась Авиенда и вытянулась столбиком, словно попавший в луч света суслик. — Я не хотела Вас обидеть, честное слово. Я веду себя неприлично, извините меня, пожалуйста! Я... не знаю, что плету, я раньше никогда ничего подобного не говорила, это само как-то вырвалось, и... я постараюсь больше ничего такого не ляпать, обещаю! Честное слово. — Ладно, проехали, — сменил я гнев на милость, высунулся из пледа и допил свой чай. — Тему герцога предлагаю закрыть, напоследок сообщив, что он лорд Хаоса и что зовут его... кх-х... зовут его Орлож д'Инвэ. Кстати о птичках, я пока что не понимаю вашего времени, но мне уже явно и откровенно пора идти в закат. Поскольку мои спутники, от которых я самовольно ушёл в город часа эдак четыре назад, явно уже резво бегают по потолку от волнения, роняя тапки штрих-пунктиром и меча мегатонны разноцветной икры... пора мне. До свидания, Авиенда. Не грусти... ага? — Ага... — Авиенда вздохнула, потом порылась в буфете, вытянула из какого-то потайного ящичка шкатулку, и протянула её мне слегка дрожащими руками. — Марджере, Вы знаете, я... очень благодарна Вам за то, что... помогли мне, не прошли мимо, удержали... в жизни... В её серых глазах заблестели слёзы; Авиенда часто заморгала, сгоняя их, и тихо продолжила: — Возьмите, это... Вам на память будет подарок. Эту брошь я нашла на Блошином рынке, когда мне было десять, и с тех пор с нею никогда не расставалась. Она приносит удачу. Я хочу, чтобы Вам улыбалась фортуна... Я открыл шкатулку и бережно вынул из неё изящную брошь в виде выточенного из кости белого цветка лотоса. Провёл пальцем по лепестку: — Ну что ты, Авиенда, я не могу принять такой дорогой подарок. Не нужно. Я и так тебя не забуду. — Нет, возьмите... — девушка сама аккуратно приколола брошь к моему воротнику, склонив голову. Пальцы у неё всё ещё чуть подрагивали. — Вы ведь мне подарили... светлячка. Мне ни капельки не жалко отдавать, я почему-то чувствую, что так надо. Так будет правильно. — Спасибо, Авиенда, — я кивнул, соглашаясь. Чуть пожал её холодные пальцы в знак благодарности, встал, положил свернутый плед на табурет. И, завернувшись в плащ, молча прошагал к двери, не оборачиваясь — через порог, вниз по скрипучей деревянной лестничке, на улицу. А дальше вспомнил слова девушки насчёт гостиницы "Холмы", и здраво рассудил, что Милашка точняк кукует в этих холмах, поскольку его на ночёвку в разорённый пустой особняк даже мятными пряниками не заманишь. Что же, значит, путь мой теперь - на Западную сторону Амадора. Пока я добрался до "Холмов", повалил снег, и началась натуральная метель. Невзирая на тёплый тяжёлый плащ, я вновь замёрз, да и вымотался изрядно, поскольку мне пришлось топать пешком через весь Амадор, с попутным отловом малочисленных прохожих и расспросами насчёт того, правильно ли я иду, и скоро ли, наконец, дойду. Впрочем, если бы не гвардейский патруль, подобравший меня на мосту и подбросивший до гостиницы, меня точно ожидала бы печальная участь... Очутившись в "Холмах", я с трудом узнал у невероятно косноязычного портье (который вдобавок, от благоговения передо мной, начал пороть вообще каким-то телеграфным верлибром), что лорд Милан остановился в апартаментах на третьем этаже. Кое-как пригладив возле зеркала спутанные и мокрые от снега волосы, я горделиво вздёрнул подбородок, добавил во взгляд непреклонной уверенности в собственной правоте, и отправился выслушивать Милановы трагические упрёки в полном отсутствии совести и стоп-крана. У лестницы мне повстречалась Бергитте, нёсшая наверх кувшин с какой-то травяной настойкой. Горничная тут же радостно ущипнула меня сквозь плащ: - Явились — не запылились, милорд! А я вот говорила гвардейцам, рано Марджере хороните, он ещё всех вас лично закопает и сверху... ну, это уже неважно, это уже художественные детали. - А Милан... как? — страшным шёпотом осведомился я, указав взглядом на дверь третьего этажа. Бергитте молча, но очень выразительно закатила глаза. Потом переставила кувшин на другое плечо, и тоже шёпотом призналась: - Я бы обожала эту очаровательную привычку милорда Морта пророчествовать Апокалипсис и глотать валерьянку по любому случаю, если бы не тот факт, что он при этом умудряется довести до истерики и нервного тика всех окружающих. Милан на Ваши поиски командировал весь гарнизон, заразив их своими паническими умонастроениями... ну и заодно посулив неплохую награду тем, кто Вас вернёт живым и здоровым. - О! Так вот почему те ребята на мосту так обрадовались, когда на меня напоролись... - Именно. Ибо в качестве награды добровольно согласилась выступить я, - Бергитте качнула бёдрами и обворожительно улыбнулась. Я только молча ладонь ко лбу прижал: аппетит у нашей служанки явно приходил во время е... ды. А ещё я диву давался, как эта девушка в наших суровых походно-полевых условиях каждый день успевает мыть волосы, делать макияж с маникюром и переодеваться в чистые крахмальные платья. - Ладно! Молись за меня, — патетически изрёк я, и пошёл старательно вытирать перемазанные грязью сапожки о коврик под дверью. На шарканье подошв из двери явился трагичный и бледный Милан, прижимающий к страшной ссадине на лбу перемазанный кровью кружевной платок, и уставился на меня из-под этого платка одним укоризненным серым глазом. От Милана так несло валерьянкой, что я удивился тому, что под нашей дверью до сих пор не караулят кошки со всего района окрест. Под молчаливым печальным взглядом Морта я почувствовал себя распоследним мерзавцем - и тут же феноменально разозлился. - Вот что ты тут таращишься, как сирота-рецидивист, и шумно вздыхаешь? Кто тебе уже приложил алебардой в лоб? Тебе что, чахотки мало показалось, захотелось новых интересных приключений? Ты тут вообще что-нибудь ел, кроме скудного мозга гвардейцев Утора? Ты чего молчишь, холера, я с тобой разговариваю! — не давая времени на внятные ответы, налетел я на Милана, после чего вознегодовал на этого рыбу селёдку, который только перепуганно таращился на меня снизу вверх, и сердито рявкнул: - А ну срочно брысь в постель! Я швырнул плащ куда-то в недра гардероба, плюхнулся на стул, стащил свои узконосые сапожки и застонал от наслаждения: ноги у меня уже практически отваливались. Милан присел рядом, тиская длинную платиново-белую прядь волос у виска, и тихо попросил: - Не сердись, Мардже, пожалуйста. У меня был очень тяжёлый день, и я умирал от беспокойства за твою жизнь... ты же знаешь, я... - Вот и ложись тогда сейчас же! Я принесу тебе в постель глинтвейна и попрошу у горничной одеяло из шерсти рыбальщика. Кстати, ты с дороги хотя бы умылся, горе луковое? - Не-а, - Милан за рукав потянул меня в круглую гостиную, к столу. - Нам сейчас как раз на кухне греют воду, чтобы мы помылись нормально. Будешь мясо в горшочке и савоярди? Я специально для тебя попросил, чтобы приготовили, ты же любишь восточную кухню... - Не откажусь!.. — я вытер руки о бёдра, садясь к столу, и моментом ощутил осуждающий взгляд Милана, воткнутый в район моей печёнки. Нетерпеливо помахав на него ложечкой и скорчив гримаску, я налёг на савоярди. Морт уселся напротив, сложил лапки и уставился на меня взором печального ангела, наблюдающего за тем, как распускаются на земле цветы зла. В конце концов, я не выдержал: - Милка, хватит! Из меня никогда не выйдет приличного лорда, потому что коровы не летают! - Не вижу никакой логики, но вынужден верить, — вздохнул Морт, отнял ото лба платок и осторожно потрогал начавшую подсыхать ссадину. Поморщился от боли и объяснил мне, — да это я об карету так циферблат расколотил. На наш кортеж на въезде в город навалились какие-то неумытые пейзане с вилами, и начали безо всяких веских причин швырять в карету камнями! Я едва не переломал себе ноги, когда упряжка испугалась и сорвалась в галоп, потом на меня с верхней полки вывалилась вся поклажа, а когда лошади заходили на особо крутой поворот, я врубился лбом в стекло. Стекло, понятное дело, вдребезги, лоб вот рассадил... Хорошо, что Бергитте сразу, как ты ушёл, обвилась вокруг капитана патруля и ехала с ним вместе верхом. Если бы нас двоих там по карете мотало, мы бы друг друга могли нечаянно убить... - М-да, дела... ну ладно, думаю, после первых принятых мною мер по наведению порядка в Амадоре, горожане завтра будут более благосклонны к нам. Не дуйся, Морт, ну? Живой же вернулся, и даже с населением успел поговорить, — я положил голову на скрещенные руки и широко зевнул. — Иди-ка ты мыся, а я пока нам раскладушки раскладу. И оставь мне водички, я хотя бы приведу свою причёску в относительный порядок, а то она уже который день кряду выглядит, как тарелка макарон... Бедная Бергитте, она так старается, заплетая мне волосы! Обрезать их, что ли, коротко? - Я те обрежу, зараза рыжая, — испугался Милан, высморкался в свой платок и снова прижал его ко лбу. Потом похвастался: - Раскладушки я уже расклал, так что ты лучше постоишь на стрёме, пока я буду нежиться в ванне с пеной. А то я обнаружил, что все двери внутри наших апартаментов не запираются в принципе, а у Бергитте есть ключи от входной. Что, в сочетании с её дурной привычкой входить без стука... - А-а! — понял я смысл и цель, после чего заглянул в туалетную комнату и радостно переспросил у Милана: - Так как ты там сказал: нежиться в ванне с пеной, да?.. - Ну да, а чего? — обеспокоенно зашевелился мой белокурый и оттеснил меня от двери. После чего вся гостиница от чердака до подвала нервно содрогнулась от негодующего вопля изысканного лорда, который, более-менее оцензурив и сократив, можно было перевести как "Шозанахер?!". - Это не... кх, херь, как ты изволил выразиться, это ушат, — соболезнующе поделился я с Миланом. - Он же корыто. В нём стирают бельё, из него кормят цыпляток и прочих уток. Думаю, для мытья лордов он тоже вполне пригоден. Предлагаю проверить опытным путём. Залазь. Милан недоверчиво ощерился на полную горячей воды деревянную кадушку. Потом извлёк из несессера мыло, полотенце и тапочки, обошёл вокруг ушата три раза и принялся раздеваться, велев мне при этом не смотреть, отвернуться и вообще закрыть дверь с той стороны. Я отгрёб ногой с дороги покиданные на пол блузу, камзол, чулки и бриджи Милашки, вышел, и был тут же вызван обратно его возгласом: - Фрэлл! Это не вода, а помои какие-то! Марджере, возьми кувшин побольше, и сбегай быстренько за кипятком на кухню, иначе я тут покроюсь ровным слоем инея, и вообще мутирую в птичку пингвина... Бр-р, они для кого ванну вообще готовили, для моржа?! - Может, фамилию твою просто перепутали... лорд Милан Морж, да, — хмыкнул я, прихватил кувшин и поплёлся вниз. В коридоре обнаружилась Бергитте, подпиравшая собой стену и бросавшая жадные взгляды на дверь в туалетную. Сходив за водой, я поманил служанку за собой, разрешая войти следом, и долил кипятка в помывочную ёмкость. Появления третьей нелишней Милан не заметил: бедняга Морт сидел в кадушке в скрюченной позе, так, что коленки упирались в уши, и делал вид, что наслаждается принятием ванны. От воды несло любимой Милановой лавандой, а пена пузырилась так, будто Морт вывернул в свою кадушку, по меньшей мере, канистру жидкого мыла. Милан, политый горячей водой, блаженно застонал, зажмурив глаза: - А-а, Мардж, ты настоящий друг! Если ты мне сейчас ещё и спину потрёшь... - Если я ещё твою спину в этой пене найду... — подхватил я, подмигивая Бергитте с дьявольской ухмылкой. Та, всё быстро смекнув, на цыпочках бесшумно подкралась к кадушке, получила от меня мочалку и, задыхаясь от смеси смеха и наслаждения, принялась тереть Милану спину. Я так же тихо удалился, прикрыв за собой дверь, задул свечи и завалился в свою постель. Через четверть часа помытый и прополосканный Милан от порога прокричал в темноту всё, что обо мне думает, хлобыстнул дверью и тоже пошёл спать. Это был первый день. А потом всё завертелось бешеной юлой, и я хотел бы всё расписать подробно, но... ой-ёй, мне пора бежать на заседание Торгово-промышленной гильдии Приморского края, а тут ещё эти послы слюнявят мне туфли, и никак не могут отцепиться... О милосердный Хаос, опять у меня на голове такая же абракадабра, как и в жизни!.. Надеюсь всё-таки, что буду вести дневник чаще, чем раз в пару лет... всё, убежал.