Здравствуй, дорогой дневник...

Первая четверть седьмых суток Инти. (повсюду сейчас цветут тюльпаны)       У меня нечаянно выдалась свободная минутка — торговое представительство, ехавшее ко мне из Айл Дашар, задержалось в Танчико, потому что там сейчас там на ярмарку собралось всё Двуречье, а местные девушки ткут отличные паруса на бригантины. Под дверью скребётся очередная порция послов из Хаоса; Милан рычит им, что герцог отдыхает, и что если его побеспокоить, господа послы будут посланы им в такое место, откуда пока что никто и никогда не возвращался. Бергитте упёрла для меня на кухне две дыньки и пронесла ко мне в апартаменты, засунув их себе под кофточку. Теперь Милан рычит на послов за то, что они закапали слюной весь ковёр... а Бергитте, пока я пишу, смахивает пыль со статуэток и удовлетворённо посмеивается. Она, в отличие от меня, успевает всё: и руководить штатом слуг, и регулировать график моих приёмов, и шить себе нарочито простенькие, но немыслимо при этом развратные наряды, и даже валяться по сеновалам с конюхами и кучерами. Я же не успеваю ничего, даже жить! Загружен работой по самую макушку, и хронически не могу уделять внимания ничему, кроме дел своего герцогства. Даже дневник забросил почти что на год... и, если бы не поиски нужных мне для работы трудов в недрах стола, боюсь, ещё столько же про него и не вспоминал бы.       Не до того.       Король Утор уже порядком достал меня посылами своих послов с целью тупого и настойчивого ежемесячного выяснения "Как дела? Чем сейчас занимаешься?". В конце концов, меня прорвало, и я настрочил королю глобальный ужастик с рефреном после каждой плохой новости: "А в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо!".       После чего в ультимативной форме потребовал государственных дотаций в мой провинциальный бюджет. Еле-еле удержался от того, чтобы оформить этот запрос в сакраментальное "Есть чо? А если найду?"... На какое-то время Утор притих. Но, как было сказано, сегодня послы нарисовались на моём пороге вновь. А мне совершенно нечем их порадовать, поскольку мне органически не хочется выполнять последний из приказов короля и встревать в организованную им войну по отбиванию неведомого и нахрен мне не нужного Тилламуна у Янтарной Цитадели, сношать их шваброй!.. Хором с послами, королём и всеми его приказами.       Сейчас я сижу на террасе над своим садом и любуюсь на Амадор, лежащий внизу у моих ног и весь покрытый ярким ковром из тюльпанов. А ведь почти год назад, в ту пору времени, что зовут здесь Сэро (северный ветер), я въезжал в полуразрушенный и обескровленный город...       ...Нашу карету тогда остановил на въезде в столицу патруль, который потребовал, чтобы мы немедленно поворачивали оглобли — в Амадоре смута и беспорядки. Жизни герцога угрожает серьёзная опасность, поскольку предыдущего Уторова управленца горожане поймали, перебили кортеж, вытряхнули герцога из кареты и вздёрнули на первом же попавшемся под руку фонарном столбе. В ответ Утор отправил в Амадор отряд своих гвардейцев с целью подавления мятежа, но гвардейцы слово "подавление" поняли по-своему, и устроили массовое мародёрство на вверенной мне территории. Милан, услышав о моём желании немедленно поехать прямиком в Амадор и разобраться во всём лично, начал нервно выть и цепляться за капитана патруля, словно юная кухарка, обнаружившая в ларе с мукой крысиное гнездо. Капитан, в свою очередь, смотрел на меня так, будто уже видел висящим на фонаре. Тогда я испепелил этих пугливых личностей выразительным взглядом, вылез из кареты и отправился в город пешком, заметая мелкий сухой снежок и увядшие листья на мостовой краем своего тяжёлого плаща...       Холодные сумерки, каменные дома. Лабиринт поглотивших меня молчаливых улиц. На ступеньках заднего крыльца лежал мёртвый мужчина в потрёпанной одежде, из-под рёбер у него торчала рукоять ножа.       У меня сжало горло; стук моих каблуков казался чересчур громким, северный ветер перебирал тёмный мех на воротнике плаща и жестоко трепал мне волосы, словно злился на что-то. Амадор располагался на нескольких холмах; на самом высоком, в окружении пустых сейчас виноградников и садов, находился особняк правителя. Сейчас здание печально и тревожно всматривалось в сгущающийся сумрак тёмными окнами с осколками стёкол. Мне сделалось жутко и очень одиноко. Я шагал по пустым улицам сквозь ветер вверх по холму, к разграбленному особняку.       В квартале вокруг круглой площади с фонтаном в некоторых домах тускло светились окна, а на соседней улице работали несколько лавок — к ним змеились длиннющие очереди, в основном, из женщин. За юбки некоторых из них цеплялись дети, беспрестанно лузгавшие семечки и то и дело предпринимавшие попытки под ногами всех стоящих впереди втихую добраться до прилавка и стибрить оттуда что-нибудь съестное. — Простите, — тихо обратился я к стоявшей в конце очереди усталой темноволосой женщине в потрёпанном, но бывшем недавно очень красивым светло-жёлтом платье, которая зябко куталась в дырявую шаль. — Неужели положение в городе настолько бедственное, что не хватает даже хлеба? Неужели продуктов больше нет? — Есть, — печально вздохнула женщина, пиная носком туфли край бордюра. — И те, у кого на складах они есть, дерут за них втридорога. У кого есть золото — не бумажные деньги, а настоящее полновесное золото — те даже в таком положении живут без особых проблем. Миледи Марита по-прежнему даёт приёмы, на которых шампанское льётся рекой, а мы тут мечтаем о кружке сладкого чая с кусочком кренделя... Се ля ви... — Не се ля ви, а произвол и феноменальная подлость! — я начинал потихоньку сатанеть и заочно сильно испытывать личную неприязнь ко всем пирующим во время чумы. — Так. Пойду-ка я разберусь с лавочником. Чтобы всякие зажравшиеся жабы отнимали леденцы и баранки у бедных детишек?! Да он у меня сейчас пойдёт туда, откуда он родился...       Очередь, прислушивавшаяся к нашему разговору, согласно зашевелилась и пропустила меня к прилавку, за которым торчал усатый, но гладко выбритый шмыга с несознательно шаставшими по сторонам крысьими глазками. — Простите, — сладким тихим голосом обратился я к шмыге. Обычно, если я начинаю говорить подобным тоном, это значит, что скоро кого-то вынесут вперёд ногами, и этим кем-то буду определённо не я. — Подскажите, почём у вас нынче кьят муки?       Шмыга шустренько обшастал меня глазёнками, начиная от остроносых сапожек с пряжками и заканчивая пушистым воротником плаща из чернобурки, явно удовлетворился моей потенциальной платёжеспособностью и совершенно внаглую оповестил: — Обмениваю на золото три к одному, досточтимый господин. В ущерб себе, можно сказать! Я и так беру меньше всех в этом квартале, вот гражданочки Вам подтвердят... — В ущерб себе, ага... тут ты совершенно прав, — мило оскалился я, вытянутой шпагой вежливо отодвинул засуетившегося шмыгу с дороги, встал возле кассы, потёр руки и весело, во всеуслышание, объявил: — Только сегодня вечером и только для вас! Мука, сахар, чай и др. и пр. — по специальной цене, по четвертаку за кьят! Подходите, налетайте, пока обратно не подорожало!       Шмыга стоял в уголке, словно оплёванный, и не менее трети часа тупо таращился на то, как я отмеряю и взвешиваю его хабар и лихо пробиваю чеки. Когда от очереди остался с пяток покупателей, шмыга всё-таки вышел из ступора и исступленно заколотил ладонью по кнопке звонка на прилавке. Я, наблюдая за этой истерикой, вопросительно приподнял бровь. — Я вызвал королевскую гвардию! Они тебя, мразь рыжая, на вату распустят, ты даже мяукнуть не успеешь! — прошипел шмыга и попытался грудью прикрыть от меня драгоценную кассу с выручкой. Тут и впрямь пожаловали обещанные мне гвардейцы. — Бегите! — крикнула женщина в светло-жёлтом платье, бросаясь в ближайшую подворотню.       Я только презрительно фыркнул: — Ещё чего! Буду я от этих дуболомов в своём собственном городе шифроваться... Кончики мечей стражи скрестились, дрогнули и замерли прямо перед эфесом моей шпаги, которую я держал двумя руками у груди, словно в немой молитве.       Несколько минут гвардейцы смотрели то на знак власти вассала, то в моё лицо с упрямо сжатым ртом и выражением тарана, обнаружившегося прямо по курсу запертые ворота. — Извините, герцог, — после продолжительного молчания сказал бородатый капитан и вогнал меч обратно в ножны. — Извиняться вам нужно отнюдь не передо мной... я-то извиню, а вот на небесах не простят! — я обворожительно улыбнулся гвардейцам. — Впрочем, я ещё обдумаю, как именно вас туда отправить: отдать под трибунал, как военных преступников, или сжечь заживо, как еретиков?..       Шмыга, который ожидал моей кончины с жадно приоткрытым ртом, на этом пассаже собрал в кучку свои крысьи глазки проворовавшегося интенданта и тихо ссыпался в обмороке за ларь с мукой. — Прошу прощения, герцог... мы всего лишь выполняли нашу работу, — капитан склонил голову. — У нас всех жёны, дети... поймите нас. — У них тоже семьи, и их тоже надо чем-то кормить! — я сердито мотнул подбородком на остаток очереди и заправил выбившиеся из причёски прядки за уши. — Значит так! Слушать сюда и очень внимательно, два раза я повторять не стану. Конкретно с завтрашнего дня спекуляция едой должна быть решительно прекращена. Проконтролируйте, чтобы на все жизненно важные товары и продукты была установлена фиксированная цена в половину золотого за кьят. На половину этих средств солдаты пусть закупят продуктов и раздадут самым нуждающимся бесплатно, а другую половину сдадут в казну. Если лавочники будут сопротивляться ценовой политике — арест с конфискацией без разговоров. Повторяю специально для тех, кто не всё с первого раза слышит правильно: не к себе в карман, а в казну! У меня в вашей среде каждый третий — осведомитель, так что тырить народные средства от всей души не рекомендую. Кто заныкает хоть четвертак, лично отрублю руки, сварю из них мясной супец с ногтями и заставлю сожрать всё до капли. Ясно?!       Ещё бы им было неясно... Боясь повернуться ко мне спиной, гвардейцы с поклонами вывалились на улицу и порскнули в разные стороны — наконец-то наводить порядок в городе (что и ожидалось от них изначально). — Значит, это Вы — наш новый герцог? — негромко спросила вернувшаяся дама в жёлтом платье, пытливо изучая меня тёмно-карими глазами.       Обречённость, делавшая её усталой и серой, сошла с лица, смытая новой надеждой, и стало ясно, что передо мной действительно дама, буржуа, а не подёнщица. — А некоторые ещё грешат на женскую логику, что она нелогичная... — я улыбнулся, вскочив на прилавок, и устроился там, сунув под себя ладони и болтая ногами. — Всё верно, барышня. Я знаю, я не похож на герцога, скорее уж, на... э, нет, не буду ронять самооценку в грязь! Короче, я уже в курсе, что своего прежнего рулевого вы погасили на фонаре в порыве народного гнева, но это было очень непродуманное решение, вследствие чего мы наблюдаем всё то, что мы наблюдаем. — Вы правы, герцог. Новым порядком стал всеобщий бардак. Народ оказался не готов к полному отсутствию власти, к этой анархии. Ведь сразу после убийства герцога все придворные вельможи в течение суток эвакуировались из города куда-то в сельскую глушь... те, кто выжил. — В принципе, если у вас тут весёлая охлократия и все всем довольны до усрачки, то я никому свою власть навязывать не намерен, — добавил я. — Но что-то мне подсказывает, что вы всё-таки нуждаетесь в хорошем администраторе, который будет чутко регулировать социальные процессы, то подкармливая пряником, то выразительно похлопывая кнутом... — Да. Да, я не боюсь это признать... Я буду говорить об этом со своими согражданами. Мы долго ждали такого герцога, как Вы. Такого, кто умеет не только слушать, но и слышать, — дама в жёлтом улыбнулась и сразу помолодела на несколько лет. — Такого, кто мог бы защитить нас всех от нас самих...       Я кивнул, изъял себе из-под прилавка шоколадный крендель, наградил напоследок долгим взглядом окончательно нокаутированного шмыгу, и продолжил путь к разорённому особняку на холме.       Совсем стемнело; северный ветер, Сэро, свирепствовал вокруг и рвал с плеч плащ. Сквозь его завывания я вдруг различил чей-то тихий и очень безнадёжный плач. Заглянул в некую грязную замызганную подворотню разрушенного дома, и увидел, что в углу, на груде щебёнки, согнувшись и уткнувшись коленями в собственный лоб, лежит совсем молоденькая девушка и захлёбывается в слезах. Прикусив губу, я подошёл поближе и опустился рядом с ней на колени. Спросил негромко: — Что случилось? Я могу чем-нибудь помочь тебе? — Нет! Не нужно, прошу Вас, пожалуйста, хватит! — со страхом, почти в истерике, закричала девушка, пытаясь забиться от меня подальше в угол и царапаясь о щебёнку.       Её простое бледно-голубое платье было изорвано и перепачкано кровью, на заплаканном бледном личике и в серых глазах застывал ужас. Я замер, не шевелясь, чтобы не напугать её ещё сильнее, чем было, и негромко, но твёрдо произнёс: — Не бойся. Я не причиню тебе вреда и никому не дам тебя в обиду. Ты можешь мне поверить? Я просто хочу тебе помочь. — Д... да, — глубоко и прерывисто вдохнув, девушка дрожащей рукой отбросила с лица грязные каштановые волосы и посмотрела мне прямо в глаза. — Я... Вам поверю, пусть даже окажусь обманутой, мне больше ничего не остаётся... после всего... всё равно не знаю, как... жить дальше. — Как тебя зовут? — я стянул с плеч тёплый плащ и аккуратно укутал им девушку с головы до ног.       Она не сопротивлялась — просто замерла под моими руками, как дикий зверёк — только глаза поблёскивали из-под пушистого капюшона. — Авиенда, — выдохнула она своё имя и смолкла, согнувшись и уткнувшись взглядом в землю, но хотя бы рыдать перестала.       Мне было больно за неё — до того, что сердце застревало где-то в горле, мешая дышать. И я действительно не знал, что теперь делать, как исправить непоправимое. Чужая боль не уменьшит и не отменит её страданий. — Их было трое, — вдруг со всхлипом сказала Авиенда и высунулась из уютных складок плаща.       Её личико с мокрыми щеками было искажено от воспоминаний — слишком, слишком близких. Она внезапно с силой вцепилась в мою руку сразу всеми пальцами и, захлёбываясь, рассказала мне всё — хотя, небо мне свидетель, я многое отдал бы за то, чтобы никогда не слышать подобного! — Авиенда, — нарушил я молчание, когда девушка выговорилась и бессильно стихла, отрешённо уставившись в никуда. — Я не знаю, чем могу тебе помочь сейчас. Но ты знаешь, когда мне грустно и страшно, я всё-таки стараюсь не отчаиваться. Не позволяю боли утащить меня на дно или загнать в тёмный тупик. Не грусти, прошу тебя. Мало-помалу время будет течь и сглаживать раны, и когда-нибудь ты будешь думать, что всё это приснилось тебе в кошмаре, но никогда не происходило на самом деле. А хочешь, я подарю тебе что-нибудь, чтобы ты нашла в себе силы перебороть прошлое и снова начать улыбаться, Авиенда? — Не знаю, — грустно отозвалась Авиенда и вновь поглубже запряталась в мех, выпустив мою руку.       Тогда я поднял указательный палец, и на его кончике зажглась, раскрутившись из сияющей точки, лохматая и похожая на рыжий апельсин шаровая молния. Она отразилась в широко-широко распахнувшихся глазах Авиенды яркими бликами, вторглась в грозящие поглотить нас тени ночи, осветила робкую улыбку девушки. Я посадил молнию Авиенде на ладошку и улыбнулся в ответ. Некоторое время мы, прижавшись плечами, сидели на куче щебёнки в этой грязной подворотне, и смотрели на пушистое оранжевое сияние, жизнерадостно пульсировавшее на ладони и словно говорившее: «Не сдавайтесь!». Потом Авиенда, смущённо кривя рот, спросила: — А как зовут Вас? Вы же не живёте в нашем городе, я Вас никогда не видела... — Теперь вот буду жить. А зовут меня Марджере, — я вдруг и весьма конкретно осознал, что замёрз до костей в тонкой муаровой блузе, а потому вполне логично и по теме осведомился, — Авиенда, может, хватит здесь сидеть? Пойдём, я провожу тебя до дома. Во избежание всяческих бед и вообще для полного комильфо. — Я, наверное, не смогу идти... - стиснув зубы и вцепившись в меня, Авиенда поднялась. Я обнял её за плечи и обозрел окрестности на предмет наличия внезапных бонусных коней или там карет, но таковых в районе подворотни, увы, не наблюдалось. Вокруг вообще были темень, тишина и пустота.       Пришлось нам с Авиендой очень медленно, то и дело останавливаясь, чтобы девушка могла чуть передохнуть, пешком пересечь пару кварталов, перейти реку по деревянному мостику и взобраться на пологий холм. На всё это ушло не менее часа; меня трясло от холода, но я отлично понимал: Авиенде сейчас стократ хуже, чем мне, а держится она молодцом. Я даже не ожидал от юной девушки такого мужества.