Здравствуй, дорогой дневник...

Пятнадцатое ноября, где-то посреди.       Мой сегодняшний день был просто бесконечным... Вернее, его первая половина, потому что сейчас только обед, а я уже устал, как собака,— у меня нет сил даже злиться. Старый Сухай — та ещё тварь, пусть и похож на энта внешне, а у меня отваливаются руки.       Впрочем, если по порядку, то с утра Милан устроил целое представление из банального сбора моего багажа, и набил мне в саквояж всякой левой рухляди — шёлковых чулок, блуз с павлиньими жабо, надушенных носовых платочков, любовный роман, несессер, лайковые перчатки, трость, барометр, компас и портсигар с перламутровым ангелом на крышке (откуда он узнал, что я курю, зараза?). Потом Морт ни с того, ни с сего решил, что просто проводить меня до родственничка и уехать обратно он не может: его долг оставаться рядом всё время, пока я буду учиться магии. Пока он паковался, я потихонечку вынул больше половины вещей и добавил то, что хотел взять изначально: этот дневник, черепаховый гребень, и кулёк семечек в дорогу. Милан обнаружил злостную подмену уже в карете и всю дорогу дулся, как вомпа на солончак. Чтобы хоть как-то развлечь хмурого Милана, я проникновенно исполнял «Te Deum Laudamus» на мотив танца маленьких утят, и дождался того, что на третьем километре пути вылетел из кареты в болото от удара саквояжем в спину. — Не умеешь петь — не пей, — попросил меня Милан истово четвертью часа позже, выловив из тины и ряски и завернув в свой плед.       Я коварно подождал, пока этот самаритянин наизнанку расслабится и потеряет бдительность, после чего сунул Милану за шиворот пойманную в болоте пиявку. А из кареты он вылетел уже сам, без малейшего принуждения с моей стороны.       Остаток дороги мы сидели рядом, прижавшись плечами и кутаясь в уже изрядно затасканный плед. На полу кареты образовался натёкший из наших сапожек филиал Милановых владений. Мои волосы перепутались с болотной флорой в виде лютиков и цыбулек, а лунно-серебристая парчовая блуза Морта служила теперь миру живым напоминанием о том, что и на Луне есть пятна. — Иногда мне просто хочется взять и убить тебя! — признался Милан, шмурыгая носом и печально рассматривая грязный носовой платочек. — Тогда тебе придётся убить меня восемь раз подряд, так что это явно не выход... — Марджере, ну почему ты такой злой? Нельзя ли быть немного терпимее? — Вообще-то говоря, я белый и пушистый, а кто усомнится в моём миролюбии, тот умоется кровавыми слезами... И вообще, убери туфли с термоса, аристократ хренов! Что ещё за мода — греть ноги на нашем походном запасе кофе?..       Потом мы приехали к Сухаю. Он жил в горах в маленьком домике, похожем на пагоду из-за затейливой остроконечной крыши. А сам Сухай сильно смахивал на оживший бонсай баобаба из-за маленького роста, типично восточного разреза глаз и узкой длинной бородки до пояса. Как раз когда наша карета подкатила к калитке, он сидел на веранде, свернув ноги кренделем, и медитировал.       Впрочем, стоило мне с саквояжем наперевес нарисоваться у веранды, как Сухай резко открыл глаза-щёлочки и вперился в меня взглядом, пробирающим до костей. — И кого это ты мне привёз в гости, Морт? — капитально забив на меня, как на явление, вопросил Сухай у Милана, мявшегося где-то за моей спиной и несмело поглядывавшего из-за моего плеча.       Похоже, надежды Милана на тёплый приём у родственничка пошли прахом, и теперь он не знал, куда деваться от стыда. — Ну что Вы, это же Марджере, я Вам про него писал... — промяукал Морт и умильно улыбнулся продолжающему хмуриться Сухаю. — Я решил, что ему будет полезно поучиться магии. Ведь Вы и мне помогали постигать стихию воздуха, Вы ведь такой талантливый учитель... правда... — Ты ему про меня писал?! — так и подскочил я, развернувшись к Морту. — И ещё после этого клеймил всесоюзным треплом! Интересно, сколько уже личностей из клана Сухаев ты поставил в известность о своём новом развлечении «Сделай из Марджере аристократа», м? Тебе, видимо, весьма в удовольствие обсасывать всякие… сплетни! Как вообще можно быть таким, таким... ар-р, всемогущий Хаос, у меня просто нет слов, чтобы измерить глубину твоего падения! — Если у Вас нет слов, то закройте рот и помолчите, — велел Сухай беспрекословно, поднимаясь на ноги. — Помолчите и остыньте. — Остыну я, только когда меня убьют! — довёл я до сведения Сухая с обворожительным оскалом, широким жестом отодвигая с дороги бледного и всё порывающегося сказать мне что-то Милана.       Так называемый великий маг задумчиво сощурился на меня, для чего ему пришлось задрать голову. Потом он пропустил меж пальцев свою белоснежную бородку и выговорил: — Ну хорошо, посмотрим, что из Вас может получиться, вспыльчивый мальчишка... Пойдёмте в дом; а Вы, Марджере, раз уж у Вас такой горячий темперамент, разожгите огонь в очаге. Я угощу вас с Миланом отличным чаем, коли вы заявились сюда...       Мы вошли в пагоду; Милан тут же плюхнулся на мягкую подушку на полу и принялся восторженно озираться по сторонам, а я опустился возле простого очага из глиняных кирпичей на колени и призадумался. Не слишком приятно было вспоминать о Серсюиле, но пришлось закрыть глаза и вызвать из прошлого картинку: мы стоим в его лаборатории, и Серж выпевает заклинание, собирая воздух в зеркальную линзу, ловит ею солнечный луч, и через миг в тигле пляшет пламя... А вот что же он тогда произносил?.. Я наугад попробовал несколько вариантов, стараясь абстрагироваться от изучающего меня Сухая. Дохлый номер. Выждав, Сухай подошёл поближе и вкрадчиво промурлыкал мне в ухо: — Вообще-то говоря, Марджере, огонь разжигают вот так...       Поддёрнув рукава своего жёлтого кимоно, Сухай присел возле очага, взял коробок каминных спичек, лежавший рядом, чиркнул одной из них по кирпичам и бросил в занявшийся пламенем хворост. У меня пропал дар речи. Хвала Хаосу, ненадолго: — Эй, стойте, я думал, что должен разжечь хворост при помощи магии! — Мало ли, что Вы думали... я этого не говорил, — отозвался на это мерзкий маг и удовлетворённо улыбнулся, вешая над очагом чайник. — Сейчас вода согреется, и Вы заварите нам зелёного чая, а пока будете этим заниматься — серьёзно подумаете над тем, действительно ли Вы хотите обучаться у меня магии. Когда придёте к согласию с самим собой — сообщите.       Я сжал губы и принялся заваривать чай. Может быть, действительно нафиг этого Сухая с его демагогической дрессурой? С меня Серсюиля уже по гроб жизни хватило; я хочу всего лишь свободы слова и дела... ну и отсутствия вокруг лезущих с советами, как мне жить, тварей. А Сухай меж тем продолжал топтать эту мечту одновременно двумя ногами: сначала отослал меня за родниковой водой к источнику ниже по склону горы, потом вынудил следить за ней, чтобы согрелась до нужной температуры, а потом прогревать чайник перед тем, как насыпать туда чай. О том, как я отмерял эти холерные листочки и при помощи палочек запихивал в чайник, одновременно заливая водой, вспоминать вообще не хочется. Хвала небесам, Милан при этих пытках не присутствовал — сославшись на усталость, уполз валяться на тюфячке и писать очередной километр своих стишков.       Сухай между тем разжёг благовония, прополоскал свои лапки в тазике, и всё с той же гадкой удовлетворённой ухмылочкой приземлился на циновку. Разлил чай по пиалам, почмокал над своей и довольно дружелюбно предложил: — Угощайтесь, Марджере. Зелёный чай с жасмином приносит успокоение и дарит гармонию. — Этот Ваш зелёный чай невыносимо воняет селёдкой! — резко отказался я. — Пейте эту хрень в одиночку, у меня не настолько испорчен вкус. — Марджере, — абсолютно спокойно сказал Сухай, — если Вы хотите остаться и учиться у меня, то с этого дня будете беспрекословно подчиняться мне. Иначе из Вас никогда не получится ничего толкового. Сядьте и выпейте чаю. Не всегда то, что плохо пахнет, оказывается плохим на вкус, и наоборот.       Я очень, о-очень хотел взять заварник и разбить его Сухаю о лысое темечко. Но проделать это всё-таки не посмел, потому что желание стать магом пересилило сиюминутные порывы, продиктованные моей холерной неуравновешенностью.       Зелёный чай был самым преотвратным пойлом, которое мне доводилось пробовать, — правда, после того кофе, что сварил нам как-то абсолютный ноль в кулинарии Милан.       Когда мы покончили с чаем, Сухай начал мучить меня... ну, то есть, учить. Он долго и нудно разглагольствовал о том, что любое магическое действие — это, в первую очередь, работа с энергией, и что вначале нужно набить руку, чтобы плести потоки силы, ничего не путая по пути. Отрешиться от материальной картины мира и ощутить эти невидимые нити энергий, что пронизывают всё сущее. Ну так да, я ощущал... они буквально сами ложились ко мне в пальцы, но на этом всё почему-то и заканчивалось. Сухай требовал, чтобы я раз за разом, на скорость, сплетал нити огня и воздуха, чтобы зажечь стоящую на столе свечку; нити же выскальзывали из рук и решительным образом отказывались связываться в узор. Это было просто невыносимо. Я стонал сквозь стиснутые зубы, пытаясь удержать его хоть на секундочку, чтобы набросить простейшую петельку на фитилёк свечи. Почему, почему у меня ничего не получается?.. Ведь мне так легко давалась зеркальная магия, а она считается сложнейшей из практик! В конце концов, через три часа адских мучений, я добился того, что кончик фитиля чуть-чуть затлел — зато я при этом вывернул себе запястье и понял, что больше не могу. Сухай сидел молчаливым столбиком, не шевелясь, и выедал меня многозначительным взглядом. — Да Вы, однако, полная бездарность, — изрёк он в конце концов. Это прозвучало, как приговор. Сухай спокойно и совершенно безжалостно продолжал: — Любой мало-мальски толковый хаосианец может сделать это, просто щёлкнув пальцами. Честно говоря, я просто поражён. Милан в своих письмах отзывался о Вас, как о вполне неплохом маге, но что-то я не верю теперь Милану, учитывая то, что сейчас наблюдал... Я вытер лоб манжетой и устало положил руки на колени, опираясь спиной о стену. Потом упрямо прошептал: — Ну нет. Я сломаю себе все десять пальцев и ссажу руки в кровь, но я научусь удерживать течения энергий и зажгу эту ненавистную свечку! Я тоже смогу. Рано или поздно, но я смогу. — Верно, рано или поздно, — кивнул Сухай. — Вот только хватит ли у Вас терпения ждать, Марджере? Не бросите ли Вы попытки после стольких неудач? Я не думаю, что магическое искусство будет даваться Вам легко и просто. — Поживём — увидим, — кратко отозвался я, чуть пожав плечами.        Действительно, глупо было надеяться, что мой путь будет усыпан розовыми лепестками — но это не причина, по которой нужно отказываться идти. Ничего-ничего, посмотрим, кто кого. Упрямства у меня не занимать. — Увидим, — согласился Сухай и снова улыбнулся. Я подумал мельком, что так мог бы улыбаться корень какого-нибудь мумиё. — Идите, отдохните немного, Марджере. Когда решите, что готовы продолжать, возвращайтесь. Я дописал до конца эту страницу и решил, что вполне готов. Ну и пусть ещё только середина дня, а я уже так устал... Сухай у меня ещё вкурит. Не будь я Марджере. Шестнадцатое ноября, очень раннее утро.       Я сижу в уголке, положив дневник на колени, пью зелёный чай с жасмином, неожиданно, пишу и размышляю о том, что же произошло сегодня ночью. Сухай спит. Морт тоже спит, хотя этот сон меня тревожит: Милан вчера весь день ходил вялый, старался при первом же удобном случае прилечь, и вот теперь, разметав волосы по подушке, пребывает в подозрительном анабиозе. Не уколол ли он ненароком пальца о веретено?.. Да, что касается чая. Из интереса я решил заварить его сам, и получилось на удивление вкусно. Цветки жасмина покачиваются в пиале, аромат напоминает о небесных лугах, а не о тухлой селёдке. Я тут подумал и решил: это потому что всё, что сделано без души, по принуждению, поистине отвратительно... Солнце в тумане розовое и неяркое, как грейпфрут. А ночью была гроза — странная ноябрьская гроза, о которой я всё думаю...       Вообще, вчера к вечеру я просто падал с ног от усталости, у меня не получалось заставить эту холерную свечку хотя бы дымиться. Сухай сидел, поглаживая свою бородку, и увесисто так молчал. — Нет, Марджере, — в конце концов, изрёк он мрачно. — Я окончательно убедился, что магия и заклинания — это совершенно не для Вас. Лучше бы вам попробовать себя в иной области... Хорошенько обдумайте это, Марджере. У Вас будет на это ночь.       Когда я, совершенно разбитый, поднялся в мансарду, где нам предстояло ночевать, Милан уже уютно лежал на тюфячке, завернувшись в наш многострадальный клетчатый плед, полировал ногти пилочкой из апельсинового дерева и читал очередной сборник немыслимых стихов с пафосным названием «Душа и кровь». Право слово, ума не приложу, отчего Милан в экстазе от этих виршей? Может, радуется тому, что сам со своими поэтическими плодами на фоне авторов сборника вполне неплохо выглядит?.. — Я полная бестолочь, — ответил я на взгляд разноцветных глаз Милана, и улёгся на свой тюфячок навзничь, раскинув руки в стороны. — Я могу смело паковаться и валить кулём обратно в замок Зеркального Бога, всплакнув напоследок над могилкой мечты стать магом... или хотя бы приличным лордом, с которым тебе будет не стыдно показаться на очередном приёме.       Милан вздохнул, выпутываясь из пледа, приволок мне из угла подушку и даже засунул её под мою непутёвую рыжую голову — потому что мне шевелиться было не то, что впадлу, а просто не под силу. Я благодарно вздохнул и посмотрел на Милана, севшего рядом и уткнувшего острый подбородок в колени. Света в мансарде не горело, но его и не требовалось: полная Луна заливала сиянием нашу комнатку, растекаясь серебром по белым волосам Милана. Помолчав, я криво усмехнулся и прибавил: — А здесь ещё, вдобавок, даже нечего с дребезгом долбануть об пол, выражая таким образом своё отношение к сложившейся ситуации... — Не огорчайся, Марджере, пожалуйста, — мягко проговорил Милан. — Если бы ты видел, как Сухай учил магии воздуха меня самого, ты бы сейчас так не переживал. Это у него такой педагогический подход — ругаться, браниться и обзываться, даже если у тебя неплохо получается. И если ты не выдержишь и разочаруешься в себе, то всё — дело веники. Но ты же упрямый и гордый, ты же не сдашься!       Я опять вздохнул, смежив ресницы, и ничего не ответил. Я уже не был так уверен в этом, как буквально полдня назад. — Ладно, отдыхай, не буду тебя тревожить, — тактично сказал Милан, уползая обратно на свой тюфячок. — Доброй тебе ночи, Мардж...       Я думал, что после такого денька вырублюсь сразу, стоит лишь мне закрыть глаза, но фиг там! Я лежал без сна и смотрел в переплетения теней на потолке. Потом очень тихо, чтобы не разбудить Милана, спустился вниз, едва не наступив на Сухая впотьмах; взял с полочки свечу, сел в уголочек и принялся снова вывязывать узоры энергий огня и воздуха.       «Магия и заклинания — это совершенно не для Вас», — услышал я словно вживую голос Сухая, когда свечка зачадила, но так и не загорелась. Обида и злость закипали в моих венах раскалённым солёным свинцом; я скрипнул зубами и снова уставился на этот долбаный кусок воска. — Марджере, бросьте, всё равно не получится, — раздражённо пробормотал со своей циновки Сухай, приоткрывая один глаз. — Идите спать и мне не мешайте. Я Вас всё равно на рассвете подниму — завтрак готовить. Надеюсь, что хотя бы с этим Вы сможете справиться...       Я высказался по этому поводу — одним словом, но на редкость непечатно. И, чувствуя, что вот-вот просто сорвусь, поспешил вылететь прочь, прочь, на свежий и холодный воздух ноябрьской ночи. Луны уже не было видно — небо обложили сизые тучи; всё усиливающийся западный ветер закручивал пыль в крохотные смерчики у моих ног, срывал с деревьев ржаво-рыжие листья, дёргал отчаянно звеневшую музыку ветра на веранде. Я буквально захлебнулся этой ледяной ночью, полной электричества. Где-то совсем близко ударила молния — белое дерево из другого мира — и я подставил лицо ветру. Казалось, этот прекрасный и дикий мир был продолжением меня, а я — его естественной частью. И я не стал медлить — босиком, не обуваясь, сбежал с крыльца и растворился в темноте, не слыша и не слушая что-то кричавшего мне вслед Сухая.       Штормовой зюйд-вест распахнул мою душу, вымел из неё все горести и обиды, а налетевший с гор ливень смыл усталость... Стихии пели и текли вокруг меня, и не было ничего прекраснее, чем растворяться в них, разрешать им вливаться в мои вены, заряжая диким электричеством. Пряди мокрых волос вились в шквалистом ветре, словно языки пламени, от них отскакивали искры; я протянул руки ладонями вперёд — и в них доверчиво опустилась шаровая молния. Я покачал её в пальцах, погладил, как котёнка — и выпустил обратно в небо, страстно мечтая лишь об одном — о возможности улететь следом за ней. Туда, откуда приходят все грозы в этом мире — в первозданный Хаос...       Но это потом. Когда мой путь будет окончен. А пока я в самом начале, и... «Мне нужно вернуться», — подумал я. Это была первая связная мысль за всё то время после того, как я слетел с крыльца Сухаевского домика. Сквозь косую штору начавшего затихать ливня я добрёл до круглого озерца, на которое выходила веранда, и улёгся на деревянные мостки. Шаровые молнии то и дело подлетали ко мне, чтобы потереться о щёку или о руки; гроза потихоньку откатывала обратно к Западу, оставляя влажно блестевшее, начавшее понемногу светлеть небо. До рассвета я лежал на мостках, не ощущая холода, и предавался блаженному безмыслию. Я уже знал, что отвечу Сухаю — сама эта гроза была моим ответом.       Когда я вернулся, в первый раз ощутив, насколько же замёрз, Сухай уже вновь спал, недовольно натянув свой плед до самой макушки. Я его даже мимолётно пожалел — ведь он пропустил такое удовольствие...       А теперь я сижу в мансарде, мокрый до нитки, но чрезвычайно довольный. Пишу, пью зелёный чай и жду, пока кто-нибудь проснётся.       Хотя мне кажется, что проснулся я сам. Вечером в этот же день.       Мы уехали от Сухая ещё до завтрака. Я так и не смог зажечь свечу, но теперь это совершенно не важно. Милан тяжело заболел. Я сижу у его постели и меняю лёд в платке. Чтобы не было совсем отчаянно, взял с собой дневник. У Милана лихорадка, я не могу его бросить.       Сухай отказался помогать. Сухай сказал: «Если бы Вы находились рядом с ним, а не бродили под дождём подобно герою дрянного бульварного романа, упиваясь свой обидой на мои справедливые замечания, если бы Вы вовремя заметили, что у Милана начинается жар — его можно было успеть спасти. Но я не помогаю безнадёжным: ни один маг не должен переходить дорогу смерти, когда она в своём праве. Уезжайте. Я не хочу сам слечь с лихорадкой, которую вы привезли с собой в мой дом. Милана убили болота — на них он пусть и обретёт покой».       Не. На. Ви. Жу.       Хаос, как я ненавижу эту мерзкую тварь — пусть он со всей своей магией, отвратным зелёным чаем и гнилой душой провалится в Скаганнакскую бездну и сгинет там навек! «Судьба ясно дала понять Вам: выбор, который Вы пытались совершить, неверен. И поэтому судьба просто не оставила Вам выбора, Марджере. Хотя, конечно, похоронив моего несчастного родственника, которого Вы свели в могилу своим легкомыслием, Вы можете вернуться и продолжить...». Ар-р, если бы я не нёс на руках Морта, я бы оторвал Сухаю голову за эти слова. А потом пришил на место и оторвал ещё раз. Ещё раз десять. Как минимум. Ну ничего! Милан непременно поправится, и мы проделаем это с ним вместе. Думаю, он будет доволен.       В конце концов, не мог же я пожертвовать его жизнью ради удовлетворения собственной кровожадности. Всё-таки Милан — мой единственный друг на всём свете, пусть он меня порой и выбешивает своей манерностью. Наверное, и я его выбешиваю своей бесцеремонностью... наверное.       Впереди очень долгая ночь, но мне нельзя спать. Я отослал всех слуг и сижу с Миланом, пока он то мечется в бреду, то просто спит. А часы всё тикают и тикают, а дождь всё идёт и идёт. Перестанет этот дождь когда-нибудь, или нет?.. Мне страшно думать о будущем. Мне страшно.