Здравствуй, дорогой дневник...

Вторая четверть девятых суток Бэрано. Розы в цвету. Ливень не прекращается уже пять дней. Ночами я гуляю под дождём...       После одуряющей жары, сжигавшей нас в уголёчки весь конец Инти и первые дни Бэрано, тёплые проливные дожди кажутся благословенным подарком небес. Вода журчит в желобах, плещет по черепичным крышам и мраморным балконам; из открытых окон пахнет мокрым садом и розами, сладкими розами... Это так не похоже на привычные мне заунывные, затяжные тоскливые ливни над Милановыми болотами. Я решил, что вполне себе могу спать на всяких мутных заседаниях, и прочих мероприятиях, где надо слушать, но не вслушиваться, а ночи необходимо приберечь для самого себя. Хотя с тем конвоем, который постоянно тусуется вокруг моей сиятельной персоны после покушения, смываться по ночам гулять в город всё сложнее и сложнее, особенно сейчас, в деловой поездке… А ещё с недавней поры у меня появилась новая капитальная проблема. У проблемы голубые глаза, чёрные волосы, и непробиваемость мифриловой кольчуги.       ...То утро было туманным и довольно тёмным, за завтраком даже пришлось зажечь свечи. Милан клевал носом в свою тарелку с овсянкой, то и дело выпадая из реальности куда-то за её пределы. Чтобы разбудить соратника, пришлось идти на крайние меры: втихомолку намазать его тост толстым-толстым слоем горчицы. Морт мигом проснулся, стремительно высосал полный кофейник прямо через носик, не тратя времени на наливание кофе в чашку, после чего отдышался – и решил нанести мне ответный удар. – Марджере, совсем забыл тебе сказать! Я тут вчера вечером, пока ты торчал на заседании Торговой гильдии, написал стих! – возвестил Милка, счастливо сияя разноцветными глазами и нетерпеливо ёрзая на стуле. – Садись поудобнее, я тебе сейчас почитаю. – О-о не-е-ет, только не это... – в ужасе от развернувшейся передо мной перспективы, я машинально намазал рикоттой свой кусок хлеба; положил сверху маринованный огурчик, смачно откусил... и обнаружил, что вместо сыра мне под руку подвернулась та самая горчица. После этого момента с моей стороны никаких возражений уже не воспоследовало - рот был занят блаженно холодной водичкой из вазы с розами.       Хитрый подлый Милка не преминул воспользоваться ситуацией. Встав и торжественно отстранив от себя левую руку, он с подвыванием начал: – Стихотворение. Название – «Моё вдохновенье». Посвящается прелестной луноликой миледи Аише. Дыхание сада в ночной полутьме; здесь, в этом саду, повстречались Вы мне, И мрамор скульптур, замерцав, ожил вдруг. О, дева! Я знаю, Вы больше, чем друг... И сладость очей, и движение губ - мне каждый Ваш жест близок, дорог и люб. И снова я здесь, среди тёмных дерев, я жду Вас в саду, как гранит замерев. И вот шевеленье и трепет шелков, дыханье, и шорох, и шелест шагов... – Там ещё много? – мрачно вопросил я, уныло и бездарно размазывая остывшую овсянку по всему периметру тарелки, и старательно подавляя в себе вполне легитимное желание доказать Милану, что рукописи горят. – Да нет, ещё пара листов, – без капли юмора в глазах отозвался Морт. – А что? – Вообще-то, у меня через час поезд на Эби Даар, если ты не в курсе! Я, конечно, понимаю, что поезд вполне может постоять на вокзале и пару часов подождать герцога, не развалится, но не забудь: у меня и так график трещит по швам! Да и пассажиры, думаю, тоже имеют какие-то собственные планы, тесно и непосредственно связанные с расписанием движения...       Это, конечно, было откровенной ложью с моей стороны: все пассажиры вышеупомянутого поезда исчерпывались моим кортежем, и стоять на вокзале состав мог действительно не то, что пару часов, но и хоть целую неделю. Я планировал выезжать где-то после обеда, но сейчас был готов нестись на поезд немедленно, ибо слушать дальше Милкины вирши было выше моих моральных сил. Между прочим, за доведение до суицида вообще уголовная статья предусмотрена...       Прерванный в прелюдии Морт вначале надулся, потом что-то там переварил внутри у себя – и, просияв, выразил горячее желание помочь мне собрать саквояж, потому что якобы самому мне никогда не придёт в голову взять с собой действительно нужные вещи, а не всякую дребедень.       На середине нашего яростного препирательства на тему «Что считать дребеденью, а что полезными вещами», в дверь интеллигентно постучали. – Опа! Это кто-то явно потусторонний, не из нашей дворцовой шайки, – отреагировал я, и незаметно вылил остатки своей овсянки в камин, ибо эта окончательно остывшая осклизлая дрянь уже не лезла мне в горло. А у нас с Миланом было заключено ежеутреннее пари в рамках здорового образа жизни: кто не доедает свою кашу, тот отдаёт золотой марджедор вечно сидящему возле моста сиротке.       Поскольку Бергитте порой варила овсянку в состоянии нестояния после весёлых ночей, лишая кашу последних признаков съедобности, сиротка за две недели пари успел неслабо так обогатиться за наш счёт. Милка сегодня овсянку по-честному слопал, а мне, честно говоря, изрядно надоело тратить казённые средства на всяких сомнительных сироток. – Почему «потусторонний»? – удивлённый Морт замер возле дверей. – Наши просто так входят, я их приучил, со скольки до скольки ко мне можно спокойно соваться даже без стука, а со скольки до скольки нельзя в принципе. Посетителей много, у меня к концу суток голова от этого оркестра вдохновенных дятлов квадратная делалась... – Вот оно что... а я вот как раз приучал всех непременно стучаться. Это тактично и прилично, – наставительным тоном отозвался Милан, приникая к двери, и бдительно спросил: – Стой, кто идёт? – Це ж мы, коты, назад ползём! – бодро отрапортовала из-за двери Бергитте и, если верить звуку, по-гусарски щёлкнула каблуками. – Мила-ан, а почему назад? Она уже была тут этой ночью?.. – томно протянул я, толкая зардевшегося Морта бедром. За дверями раздалось какое-то удовлетворённое, утробное воркование, выражающее согласие, после чего Милашка вообще вспыхнул румянцем, как расцветшая роза, и предпочёл поскорее отпереть. На пороге появилась Бергитте, и с торжественным выражением лица, указывая рукой куда-то в коридор, изрекла: – Светлейший герцог, Вашей аудиенции просит миледи Ильсе Лассель, прибывшая из Хаоса!       Я послушно посмотрел вслед за указующей дланью служанки, и не смог больше отвести глаз. В коридоре, скромно потупившись и сложив руки в кружевных перчатках, стояла невысокая черноволосая девушка. Её лицо было самим совершенством, ожившей мечтой и музой художника. Тонкий нос; слегка выгнутые аккуратные брови; какой-то хрустальной, неземной чистоты холодно-голубые глаза; нежные губы и безупречная, как у фарфоровой куклы, кожа. Даже в довольно нелепом капоре с оборками и в простом светло-синем дорожном платье она выглядела юной богиней весны. Я стоял, осиянный этой небесной благодатью, и слова не мог молвить.       Сообразительная Бергитте, обнаружив у гостьи столь сильное парализующее воздействие, быстро смекнула, что Милке этого видеть нельзя ни в коем случае. Не успел я мяукнуть, как меня двумя руками выдвинули к Ильсе в коридор и захлопнули дверь с той стороны. По донёсшимся из покоев Милки бодрым командным выкрикам и удовлетворённому урчанию Бергитте было ясно, что блондин не моего романа был деловито взят за шкирку и унесён подальше от миледи Лассель. Завивать волосы, пудрить лицо, делать маникюр и собирать чемодан. Хвала небесам... – Дор диа, герцог Этарни Орлож д'Инвэ. Я очень рада познакомиться с Вами, – миледи Лассель присела в реверансе. Я слегка тряхнул головой, прогоняя морок, и осознал, что улыбка Ильсе настолько ненатуральна, что у меня пальцы чешутся взять её за уголок и резко оторвать с девичьего лица. Как приклеенную фольгу. Гостья между тем продолжала, всё тем же хрустально-холодным голоском: – Надеюсь, герцог, мой визит не стал для Вас неожиданностью?.. Мой брат пообещал Вас поставить в известность срочным письмом... – Ага, здрасьте, – мрачно оборвал я эту тираду, скрестив руки на груди. – И до свидания. Ваш брат, кем бы он ни был, не соизволил сообщить, что ко мне с утра пораньше впишется некая неустановленная леди, имя которой мне говорит не больше, чем прогноз погоды Амадорских так называемых синоптиков. А с некоторого времени я, знаете ли, перестал доверять незваным гостям. Особенно в нестандартное время суток. Тем более что у меня нет времени заниматься Вами: через пару часов я покидаю Амадор. Поэтому всё, что я могу сделать - это показать Вам, в каком направлении идти в гостиницу «Холмы». Это во-о-он туда... – я ткнул пальцем в стену. – Я понятно объясняю, леди Лассель?       Та, выслушав всё это в полном молчании, покорно склонила голову, опустив длинные бархатистые ресницы. Улыбка дрогнула, норовя сползти с лица, но миледи всё-таки её удержала – и я так и не успел рассмотреть, что же скрывается под этой очаровательной фольгой. – О, простите мне мою вынужденную бестактность, светлейший герцог... Если могу развеять Ваши сомнения искренним рассказом – я всецело к Вашим услугам. Моё имя – Ильсе Лассель, и я прихожусь сестрой лорду Отоньо Йоверу. Мой сиятельный брат пожелал, чтобы во время моего путешествия из Хаоса в его провинции я нанесла Вам визит, герцог. Он очень тепло отзывался о Вас.       Ещё один реверанс, ещё одна улыбка – подрагивающая, даже испуганная. Теперь Ильсе походила на трепещущую в паутине бабочку. На краткий миг мне стало совестно: накинулся на эту вышколенную куколку в корсете, как последний параноик... Но моя интуиция, отточенная не дающей мне сесть и расслабиться жизнью, продолжала нервно скрестись и царапать сердце изнутри. Правда, что-то на тему письма от Йовера, где он обещал мне приятный сюрприз, мне всё-таки туманно вспомнилось... Но процесс припоминания сильно осложнялся устремлённым на меня взглядом огромных льдисто-голубых глаз Ильсе, и чётким осознанием того, что совсем уж откровенно положить на политес я не имею права. Ибо всё-таки герцог, а не хрен с бугра, и nobless меня весьма так настойчиво oblige.       Глубоко вздохнув, я принял судьбоносное решение: слегка посторонился, приглашая леди Лассель зайти, и даже предложил ей кресло. – Приношу свои искренние извинения за несколько резкий первоначальный приём, – произнёс я в никуда тоном, подразумевающим, что мои искренние извинения Ильсе надлежит свернуть в трубочку и, кхм... скурить. В лучшем случае. Слегка убавив градус убийственного холода в голосе, я снизошёл до объяснения: – Поверьте, леди, у меня были очень веские причины для того, чтобы настаивать на Вашем немедленном отъезде из дворца. Надеюсь, мне будет дозволено загладить свою вину, пригласив Вас присоединиться ко мне в поездке на море, в Эби Даар?       Я нёс эту этикетную муть, краем глаза посматривая на Ильсе – та, сидя в кресле, развязала ленты на капоре и аккуратно положила его рядом с собой на подлокотник. Потом скрестила на коленях маленькие руки в перчатках-митенках, и задумчиво уставилась на своё отражение в длинном овальном зеркале, что висело рядом с креслом. Очень серьёзно и очень задумчиво. Складывалось впечатление, что меня она вообще не слышит. – Миледи?.. - напомнил я этой девушке-загадке о своём присутствии, делая шаг к Ильсе. Та дёрнулась, резко выпрямляя спину, и уставилась на меня своими непостижимыми голубыми глазищами снизу вверх. Губы у неё едва заметно подрагивали, словно она сдерживала слёзы. М-да... всё страньше и страньше. Оставлять эту гостью во дворце недопустимо: мало ли, что так называемая леди Лассель учудит тут в моё отсутствие? Поэтому пусть едет со мной в Эби Даар. Будет всё время в поле зрения, мне так куда спокойнее. Возможно даже, я соображу, кто и зачем мне подсунул эту... Ильсе. Повисшее в комнате молчание разбил вновь ставший прохладно-приветливым голосок леди Лассель: – О да, светлейший, с удовольствием... - она улыбнулась, не отводя глаз.       Я поймал взгляд, и хрустальный лёд уже хрустнул и поддался под моей пытливой рукой, почти готовый треснуть, почти готовый показать скрытые под ним тёмные воды чужих тайн, но...       Но нам помешали – от двери прилетел восторженный вздох. Там стоял светящийся Милан, уронивший свой саквояж на ногу Бергитте, которую изрядно перекосило – не столько от боли, сколько от досады. – О прелестное создание, – для начала изрёк этот лирик проникновенным тоном, и приложил обе руки к сердцу (гипотетически). – Дивный сон это или же прекрасная явь?.. Мои смущённые чувства обманывают моё одинокое, одичавшее сердце, я словно бы брежу... – Это заметно! – безжалостно вклинился я, подняв Милкин саквояж и поймав благодарную улыбку всё ещё бледной от злости Бергитте. – Ну, ладно, мой друг бесценный, мы поехали. Приятно оставаться. – Стой-стой-стой… – тут же вцепился мне в локоть Милка наманикюренными ноготками. Потом стрельнул глазами в безмятежную, как изваяние, Ильсе, и горячо зашептал мне на ухо: – Мардж, ты только оцени, какая стать, какой норов! Где ты взял эту сногсшибательную шмару? Да это же просто порочный ангел в девичьем теле! – Охотно верю. Хочешь, поработаю, помимо герцога, свахой на полставки?.. – вполголоса отозвался я, насмешливо щуря уголки глаз. – Хочу! Ибо у тебя неплохо получается, - Милан чуть ли не приплясывал на месте от возбуждения. – Поход за горячей водичкой в отеле между Мачу Пиччу и Бонампаком я теперь не скоро позабуду. Что уж говорить о том, как чудесно ты мне потёр спинку в «Холмах»... – Ладно. Добавим в этот список твоих увенчанных лавром славных побед ещё и угольный тендер в поезде до Эби Даар, а сейчас, ради светлых небес, пошли уже на выход, не то я окончательно озверею! – я сунул в руки Милану его пудовый саквояж с «самым необходимым», и первым двинулся к дверям.       Бергитте догнала меня на крыльце и увлекла в сторону цветочных ящиков с выкипающим за края алым пламенем роз. Всё так же шепчущий и шелестящий свои сказки затяжной дождь моментально превратил мои волосы в подобие гадючьего гнёздышка; впрочем, я никогда не обольщался надеждами на хоть какую-то элегантность своей проклятой причёски... Бергитте задумчиво взглянула мне в лицо: – Марджере, Вы всегда, с самого первого дня появления в замке на Западных Болотах, были для меня... не просто лордом и другом Милана... Вы понимаете, о чём я?.. Так вот, я предупредить хочу. Эта Ильсе – самый настоящий тихий омут. И совершенно непонятно, что в нём водится. А нам надо всё понять до того, как это что-то вылезет из безмятежных вод и откусит Милану голову по самые туфли. Впрочем, милорд и так её уже явно потерял, в мгновение ока... С какими целями её подослал Отоньо Йовер? И он ли её подослал?.. Поэтому постарайтесь не подпасть под очарование этого... влажного лютика... и не откровенничайте с леди Лассель. Прошу Вас, Марджере. – А я как-то и не люблю откровенничать с парковыми скульптурами с тротиловой начинкой, – честно отозвался я. – Впрочем, со всеми прочими – тоже. Молчание – лучший способ сохранить тайну. Поэтому игру по правилам omerta я принимаю и поддерживаю двумя руками. – Злючка Вы, милорд, но Вы совершенно правы насчёт Ильсе. Итак – холодная война? – Холодная война! – мы торжественно хлопнулись ладонями, скрепляя союз. Потом я предложил: – Милана, думаю, предупреждать смысла нет. Во-первых, он весь такой окрылённый, у него в одно ухо влетает, через другое вылетает. Ну а во-вторых, Морт у нас – то ещё ойло союзное, да он же лопнет с серебристыми брызгами, если узнает что-то, но ни с кем не сможет поделиться новостями… – Вот именно, не будем, – Бергитте мстительно вздёрнула носик. Под дождём её белое льняное платье вымокло до нитки и теперь весьма интересно облегало точёную фигурку, благо, посмотреть там было, на что. – Хороша. Просто загляденье, – похвалил я. – Пошли уже в карету, не то бедным кучерам придётся в срочном порядке штопать свои штаны... порванные в самой, кхм, сердцевине... от обилия свежих впечатлений! – Злючка милорд! – повторила Бергитте со смехом, мотнула мокрой косой и жизнерадостно умчалась прочь.       Вовремя: на крыльцо выплыли Милка с Ильсе, идущие под одним зонтом.       Второй, сложенный, Морт вежливо протянул мне, но после четверти часа под знаменитым ливнем Бэрано это было всё равно что пытаться тушить догоревший костёр. Да и после чудесного общения с одноимённым лордом я стал испытывать подспудное недоверие ко всем зонтикам без исключения...       Все вместе мы погрузились в экипаж и отчалили на вокзал.       Ильсе задумчиво взирала в окно на улицы Амадора в абсолютном безмолвии. – О миледи, – страстно застонал Милан пару кварталов спустя, поняв, что все прочие будут играть в молчанку хоть до Апокалипсиса. Как там говорилось в этой детской игре: «Шёл по крыше воробей...». – О миледи, поведайте нам о себе! Почему Вы леди Лассель, если фамилия у Вашего брата – Йовер? Вы его не родная сестра?..       Ильсе взглянула на меня льдисто мерцавшими в полумраке экипажа голубыми глазищами, хотя с расспросами к ней приставал не я, а Милан. – Это печальная история, милорд, – с мировой скорбью в голосе возвестила она, сплетая пальцы на коленях. Мы вежливо внимали. – В возрасте двенадцати лет я была отдана замуж за князя Ласселя. К сожалению, после пяти лет счастливой семейной жизни мой достойный супруг скончался от сердечного удара... –...вязальной спицей, под левую лопатку, ага, – прошипела мне еле слышно Бергитте, кивая при этом Ильсе с елейной сочувствующей улыбочкой.        Милан после этого выступления некоторое время ёрзал по сиденью так, словно оно под ним медленно, но неуклонно тлело, потом не вынес и пошёл на таран: – Леди Ильсе, Вы столь юны и прелестны, сколь только может быть дева из благородной семьи… но неужели же Вы похороните себя заживо во вдовьей юдоли? Ведь мир такой многогранный, а Вы даже и не начали его пробовать в разных позах… то есть, с нетрадиционных ракурсов…       В этот момент леди Лассель уставилась на Милана взглядом, настолько исполненным одновременно дикого ужаса и осуждения, что тот резко поперхнулся своим панегириком и попытался притвориться элементом декора кареты. Сжав в заметно дрожащих руках ткань своего платья, Ильсе проговорила: – Лорд Морт, я всем своим сердцем верна памяти Лоренцо Ласселя, и я не предам его, даже мёртвого. Убедительно прошу Вас запомнить это раз и навсегда. Вы ведь не откажете мне в этой просьбе?..       Морт судорожно дёрнул головой, издав какой-то согласный всхлип, и устремил на меня умоляющий взгляд. Я в ответ только пожал плечами: не видишь, что ли: клиент ушёл в глубокую несознанку! Проще памятник местной святой соблазнить, так что переключился бы ты на более, гм… доступные варианты, что ли… «Более доступный вариант» между тем скрыто торжествовала и, глядя в окно кареты, нарочито громко перекатывала во рту леденец, периодически принимаясь им похрустывать. В такие моменты мне казалось, что Милан Морт не только явно слепой на оба глаза, но ещё и умом скуден весьма...       В результате элегический лорд за всё время поездки, которая длится уже пятый день кряду, так и не прозрел, и с упорством, достойным лучшего применения, продолжал своё ритуальное токование вокруг индифферентной Ильсе. Как я уже упоминал, всю дорогу нас сопровождают благословенные дожди и аромат цветущих роз. Днём я работаю, заперев дверь и игнорируя все попытки Морта посетовать мне на холодность Лассель, а по ночам, если поезд останавливается, тайком выбираюсь на прогулки по чужим городам. Так странно и непривычно, шагая по пустым улицам под дождём, ощущать себя властным над судьбами всех, кто спит сейчас в притихших, ушедших куда-то в себя домах… и я не знаю, чего больше в этом чувстве – ответственности или свободы. Мне совершенно не с кем это обсудить, увы.       Поэтому я предпочитаю молчать и работать, завтракая с экономическими сводками в руке и ложась спать в обнимку с Кодексом, в котором осталось дописать пять-шесть глав… и переписать ещё десять…       Наш заговор молчания против ледяной Лассель неожиданно сблизил меня с Бергитте – и теперь по вечерам она приходит, чтобы расчесать мне волосы и поделиться свежими новостями. Оказывается, всё же с женщинами вполне можно дружить, даже если они не принцессы! И это очень приятно. Очень.       Смеркается… надо бы пойти поужинать, но вначале хочу ещё перелопатить старые законопроекты, которые почему-либо зарубили в зародыше мои предшественники. Думаю, найду там много полезного. Жаль только, в здешних сутках всего сорок два часа, а не шестьдесят…