Здравствуй, дорогой дневник...

Арад Доман, местечко Пайриш Свар, отель "Край Мира" Седьмые сутки Алькильера по Средиземноморскому, где-то в районе позднего-позднего ужина Да-а, любить тебя не перелюбить, магистр Сухай! Во все имеющиеся отверстия. Терновым веником. Круглосуточно, чтобы проникся, как следует, скунс ты хаосианский! В Милана я оперативно влил ведро валерьянки и уложил спать от греха подальше, иначе после такого развесёлого стресса он бы по всей гостинице метался зигзагообразно, олицетворяя собою детский стишок: «А что болтун наш Милка, мол, это Мардже выдумал, а болтать-то мне когда, мне болтать-то некогда». Знаю я сорочью натуру Морта – чуть только что случись, он немедленно несётся распространять свежие новости со скоростью и эффективностью колонии тифозных блох. А если вспомнить, что с нами имело место быть на дороге через перевал Алмот... то пусть Милан лучше спит. Кроме того, за время пути я познакомился с невероятной девушкой, по поводу чего Бергитте не разговаривает со мной уже два дня кряду, зато зубами истрепала свою роскошную золотистую косу до состояния пожилой мочалки из общественных бань. Все попытки объяснить ей, что у герцога нет никакой личной жизни, и что тот завтрак на заборе был обусловлен политическими тенденциями Амадиции к освоению новых территорий и заключению торговых союзов, потерпели сокрушительное фиаско. Разбились все до единой о глухую ледяную стену Бергиттиного молчания, как пьяные голуби. В общем, в общении с девушками я продолжаю производить поистине сокрушительные успехи... Впрочем, наверное, нужно бы записать всю эту летку-еньку с самого начала и по порядку. Всё равно воду на кухне мне до сих пор греют, и не видно ни конца, ни края этому производственному процессу... Поскольку печальный опыт Милана в корытце произвёл на меня неиз... гадимое впечатление, я презрел подобную помывочную тару, и потребовал у изрядно озадачившегося владельца гостиницы фураке. В прочитанном не так давно по настоянию Бергитте (в рамках обучающего курса по феминологии) романе упоминался сей сосуд для омовений, и описание его в книге вселяло в моё сердце смутную, но сильную надежду наконец-таки нормально искупаться. И, судя по тому, что мимо окна моего номера в кухню проволокли целый котёл воды, владелец отеля, вдохновлённый пригоршней золотых, фураке нашёл, и надежде моей суждено сбыться... Не считая некоторой негигиеничности, путь в пределы Хаоса оказался не в пример веселее, нежели дорога до Амадиции. Милан в благодатном климате герцогства полностью излечился от терзавшей его после поездки к Сухаю чахотки, поэтому ничто не мешало ему на привалах весело носиться трепетной ланью по цветущим полянам и собирать букеты формата «ворох». Когда мне надоедало сидеть в карете, стряхивая с головы и коленей маргаритки, и слушать Морта, с выражением читающего вслух очередной сборник любовной лирики про одинокие души и томление сердец, я седлал коня и исчезал в пейзаж. В поисках свежих впечатлений, тишины и вкусной дичи. Жаль, что на пути в Амадицию всё это было погребено снегами по горло... хотя, если вспомнить, сколько литературы мне пришлось проглотить в дороге, чтобы подготовиться к своему ответственному посту, мне явно было бы не до дичи. На нашем маршруте я старательно избегал больших городов, огибая их по широкой дуге, поскольку это означало неизбежное знакомство с местными властями, и все сопутствующие сему сомнительные удовольствия, вроде этикетного облизывания и политесного посасывания. Фубррр! Нет уж, с меня с лихвой хватило и того прощального бала в Амадоре, который пришлось устроить перед отъездом, дабы подсластить мёдом дёготь, и дать моим подданным время переварить страшную новость: их любимый герцог исчезает месяца так на два. А замещать его будет миледи Ильсе Лассель. Произнося это и глядя на отнюдь не полные восторга лица министров, я искренне надеялся, что по возвращению не застану Ильсе болтающейся на фонаре и кормящей собой синичек... Перед отъездом мне было необходимо попрощаться не только с придворными. Я нарвал в своём саду белых лилий, и пешком дошёл до дома Авиенды на улице Двух Лун. В городе моросил мелкий тёпло-серый меланхоличный дождик; в душе моей было всё то же самое. По скрипучей деревянной лестнице на второй этаж я поднимался почти четверть часа, мучимый внезапно очнувшейся совестью. После той фатальной деанонимизации на затеянном Милкой маскараде прошло несколько месяцев, и я не мог угадать, как теперь Авиенда отнесётся к моему появлению на пороге. Быть может, не тревожить? Оставить цветы здесь, в подъезде, и уйти? Но нет, это попросту трусливо... о, а тут такой интересный узор от спиленного сучка в перилах остался! Напоминает тарелку салата после того, как в неё упал на исходе застолья лицом министр торговли Бартоломео... Столь же пристальному изучению подвергся и полосатый матерчатый коврик под дверью. В конце концов, обнаружив, что с моих щедро пропитанных дождём длинных волос на вышеупомянутый коврик натекла изрядная лужа, я мысленно попросил у Хаоса благословения и постучал, тут же страстно возжелав, чтобы Авиенды не оказалось дома. Сейчас, ага, как же... щелчок замка развеял в прах все мои неискренние чаяния. -Дор диа, - очень официальным и словно бы чужим голосом произнёс я, чуть склонив голову в знак приветствия. Всё внутри окаменело и покрылось корочкой льда – как всегда, когда я совершенно не представлял, как следует себя держать и что нужно говорить. Авиенда стояла на пороге напротив меня, в простом домашнем платье, белом в чёрный горошек, машинально вытирая скомканным полотенцем перепачканные в муке пальцы. Бросив на меня снизу вверх испуганный взгляд, она тут же отвела глаза – и я вновь пожалел, что потревожил её своим неуместным визитом. -Дор диа, светлейший герцог Амадиции, - шевельнулись её губы в еле слышном, лепечущем выдохе, и Авиенда присела в глубоком реверансе, склонив голову – как того требует придворный этикет. Корка льда на миг треснула, выпустив сполох пламени, когда я в смятении и досаде швырнул букет лилий к Авиенде под ноги, и тут же затянулась вновь – крепче прежнего. Взяв себя за локти, я сказал куда-то в сторону: -Прости. Я зря пришёл. Не следовало ворошить прошлое и воскрешать мёртвые мечты. Просто... просто я думал, что ты одна во всём Амадоре зовёшь меня просто Марджере, и воспринимаешь так же. Не как правителя твоей страны, а как... неважно. Прости ещё раз. Я надолго уезжаю в пределы Хаоса. Я зашёл попрощаться. Прощай... Авиенда. Авиенда присела на корточки, взяв букет, и прижала белоснежные лепестки к лицу, прячась за ними. Её плечи заметно дрогнули, когда она, не поднимая головы, тихо пробормотала: -Не уходите сразу... Марджере. Там на улице дождь, да Вы и сами как тучка – с Вас на половичок капает... Хотите, я согрею Вам чая? -Согрей. Только не плачь, пожалуйста... сегодня в мире и без того весьма мокро. Чему я, как сама видишь, живое свидетельство... Авиенда встала, прижимая к себе лилии. Я бережно вытер ей щёки своим платком, чувствуя, как лёд внутри неохотно, но всё-таки оттаивает, перемешиваясь с тёпло-серой дождевой водой. Закрыл дверь, проследовал за хозяйкой дома на её маленькую опрятную кухоньку, и устроился на своём прежнем месте – привалившись спиной к боку дровяной плиты и обняв подтянутые к подбородку колени. Авиенда брякнула на неё чайник, поставила лилии в вазу, водрузив её посреди стола, и устроилась на подоконнике, слегка покачивая ногами и задумчиво рассматривая свои белые носочки. Я дремотно наблюдал за ней вполглаза, убаюканный негромким разговором огня в плите, что неспешно поедал дрова и рассказывал мне о тех снах, которые видели ночевавшие на этих деревьях птицы. Говорить ни о чём не хотелось. Ехать в пределы Хаоса тем паче. -Ой-ёй-ёй... - внезапно протянула Авиенда, которая до того, переключившись с созерцания носочков на струйки воды на стекле, смотрела в окно. Двумя руками взялась за лоб, запустив сразу все пальцы в густые каштановые волосы, и повторила, - ой, ёёё... -Что там такое?.. - я с трудом выдернул себя из сладкой дрёмы и огненных то ли сказок, то ли грёз, поднимая голову. -Так там мой жених, того... приехал. Как раз сейчас вот в подъезд зашёл... Сонливость и мягкую дымчатость с меня от таких известий как торнадо сдуло. -Кто-о?! - не поверил я своим ушам, слетев с табуретки и в полный рост нависнув над втянувшей голову в плечи Авиендой. – Кто там твой сюда посмел явиться, повтори, я что-то не расслышал! -Ох, - Авиенда растерянно совершила рукой некое вращательное движение, - да за мной тут всё ухаживал один парень, его Базилик зовут, и ну вот где-то неделю назад мы с ним решили скрепить наш брачный союз в магистрате... Он достаточно мил, у его родителей своя ферма есть. Не век же мне быть одной... в конце концов. -А вот хрен ему в рот насквозь! - во мне полыхало так, что, кажется, даже от вмиг высохших волос отскакивали огненные искры. Я пнул табуретку в весьма бесплодной попытке сдержать пространный, многоэтажный и крайне нецензурный отзыв о самом наличии Базилика в этом бренном мире в целом, и о его планах на Авиенду в частности. Сдержать отзыв действительно не удалось, но хотя бы получилось слегка отредактировать: -Так вот пусть он своё обручальное кольцо намажет горчицей и на причинном месте носит, сын совковой лопаты! Иных вариантов действий я ему любезно не предоставлю! Авиенда, я не дам тебе совершить столь фатальной ошибки... Тебе нельзя, нельзя выходить за Базилика! Здесь и сейчас, на этой маленькой опрятной кухоньке, где ворковал на плите закипающий чайник, я видел будущее Авиенды по этой линии её узора судьбы, прорисованного васильковым светом поверх струек дождя на стекле. Видел столь же отчётливо, сколь и смерть короля Утора ранее. Преждевременную и неправильную смерть в родах, безжалостно обрывающую в самом начале пушистую бирюзовую ниточку узора, и без того уже извязанного узлами невзгод и потерь. Авиенда растерянно смотрела на меня, остолбеневшего посреди её кухни и оборвавшего свой монолог столь странным запретом; я же тщетно пытался найти слова, чтобы внятно этот запрет объяснить. Увесистый радостный стук в дверь бестактно прервал эти попытки. -Авиенда. Просто поверь мне сейчас: я знаю, о чём говорю. Это не моя глупая прихоть из ревности, хотя последней во мне сейчас столько, что хоть вёдрами вычёрпывай. Ты дорога мне, и я не могу допустить, чтобы твоя судьба пошла под откос. Сиди. Я сам разберусь, я знаю, как будет лучше для тебя. Ты поверила мне тогда - поверь и сейчас. Просто поверь. Выговорив всё это практически на одном выдохе, я резко развернулся и быстро подошёл к двери, выдернув из замочной скважины ключ. Не давая Авиенде времени опомниться и запротестовать, я выскользнул на лестничную площадку и в три оборота запер дверь квартиры снаружи. Потом соизволил поинтересоваться, а что собой, собственно, являет этот Базилик. М-да... по коврику, перебирая ногами, как полковой конь при звуках бравурного марша, нетерпеливо приплясывал молодой недовыбритый парень с физиономией типичного сельского жиголо. -Здрассьти! - поприветствовало меня это чудное явленье, сияя навстречу улыбкой до ушей и приглаживая длинные волнистые волосы, обильно политые какой-то парфюмированной слизью с блёстками. - Я Базилик! А Авиенду можно?! -Авиенду нельзя, - с красивым оскалом отозвался я, опираясь плечом о косяк и указательным пальцем поглаживая змейку на эфесе шпаги. - То есть совсем нельзя. Ни сегодня, ни далее вплоть до Апокалипсиса. Предупреждаю на тот невероятный случай, если ты умудришься до него дожить, что с твоим уровнем интеллекта и размером шила в анусе представляется весьма-а-а сомнительным. Надеюсь, я достаточно внятно донёс до тебя сию несложную мысль? А теперь будь так любезен, немедленно убери с порога Авиенды восемьдесят килограммов отнюдь не обременённого мозгом мяса, и забудь сюда дорогу раз и навсегда, пока я не сделал из тебя бутербродик-канапе. Считаю до трёх. Два уже было. -Но Вы, наверное, не знаете - я жених Авиенды! - прорвалось в мой прочувствованный монолог это чмо ползучее, тараща на меня глаза. -С этого конкретного момента бытия - уже нет, - скорректировал я предельно вежливо, и для тупых вторично указал на лестницу, - так что ещё раз настоятельно рекомендую тебе убраться отсюда резвым аллюром, роняя пену на тротуар. Воизбежание быстрой, но болезненной смерти. -А Вы кто вообще такой? - прозаикался этот Вазелин или как там его, обморочно бледнея, но явно не собираясь сдаваться без боя. - И какое Вы мне имеете право запрещать любить Авиенду? -Государственное! - рявкнул я, уже изрядно утомлённый Базиличьей непонятливостью. - Слушай, ты, конь плюшевый, ты хотя бы смутно себе представляешь, с кем сейчас пытаешься пререкаться, нет?.. Не представляешь?.. О Святые Хранители, что за жизнь, - в этом месте я театрально приложил пальцы ко лбу, длинно вздохнув, - поразвелось всяких фермеров, герцога уже собственного в лицо не узнают... в отличие от мха на стенах! Потому что даже этот грешный мох меня знает, я не говорю про коренных жителей Амадора, бродячих собак, голубей и статую ангела на центральной площади города!.. -А я не местный. Я прибыл в Амадор из Шангтая, чтобы учиться здесь, - раздул жабры Вазелин, но на всякий случай начал потихоньку от меня пятиться к лестнице. Я немедленно обрадовался: -А-а, понаехале... лимита провинциальная... у тебя регистрация-то есть, сокол ты мой общипанный, учиться он, видите ли, приехал... а? По глазам вижу, что нет... а ты в курсе насчёт правил пребывания в столице Амадиции лиц, не имеющих Амадорской регистрации?.. -Э-э-э... ну ладно, я в общем того... пошёл, - быстренько сориентировался этот сын природы дивной, и шустро погрёб вниз. Я одобрительно покивал ему вослед: -Иди-иди. И не возвращайся. А тортик свой, кстати, можешь оставить... С тортиком наперевес, тщетно пытаясь придать себе серьёзный вид вместо торжествующе-победного, я вернулся к Авиенде. Она явно даже не пыталась выйти и помешать нашей воспитательной беседе, и так и сидела за столом, печально гладя лепестки моих белых лилий. Я весьма решительно сел напротив, словно бы ставя точку за словом "Конец" в этой главе Авиендиной жизни. -Вы его прогнали, - констатировала Авиенда - не грустно, скорее, как-то устало. - Причём навсегда. Вы... Вы можете. Чтобы навсегда. -Вот дался тебе этот твой Пастернак, - я сердито щёлкнул ногтем по краю хрустальной вазы, внезапно рассыпав искры. Авиенда невольно улыбнулась, при этом рассеянно прихлопывая тлеющие по краю дырочки, прожжённые в скатерти: -Не Пастернак, а Базилик, - поправила она мягко. -Один хрен, полное растение, - нетерпеливо отмахнулся я. - Ты же его совершенно не любишь! -Не люблю. Потому что я... Вас... я Вас люблю, Марджере... - выдохнула девушка, ссутуливаясь на стуле. -Ну и дался тогда тебе Базилик?! - я взял Авиенду за подбородок, чтобы она подняла голову, и посмотрел в серые, похожие на дождливое небо за окном, глаза. -Потому что он... любит меня, - прошептала Авиенда еле слышно, и, дёрнув подбородком, отчаянно зажмурилась, прячась от моего прямого и требовательного взгляда. - А Вы... -А я вижу, что ничего хорошего из этой затеи с женитьбой на Базилике не выйдет. Я умею видеть такие вещи, это в моей природе, видимо. Ты готова услышать правду? Тогда я тебе скажу, начистоту, откровенно! Чтобы ты не думала, что всё это - просто приступ ревности! -Нет, нет, Марджере, не надо... прошу, - Авиенда схватила меня за руки, словно я собирался сдёрнуть какую-то невидимую вуаль, прячущую от неё страшную истину - которую она, быть может, знала сама, но не желала себе в том признаваться. У неё были совершенно ледяные пальцы. -Пусть всё останется... так. Раз так хотите Вы, Марджере... я верю Вам. Только... не уезжайте навсегда. Без надежды... мне не выжить. -Ну что ты... я непременно вернусь. Я тебе это обещаю. Честное рыжее... - я выдернул с виска длинный, медно мерцавший волос, и завязал его на тоненьком запястье Авиенды, будто нить. На плите беззвучно выкипал, исходя паром, чайник, время было на исходе, дорожная карета уже ждала во дворце - но я всё никак не мог заставить себя встать и подойти к двери. Авиенда, поняв, сама взяла меня за руку, ведя в прихожую: -Вам пора, Марджере, я знаю... Вы только возвращайтесь. Всё остальное неважно... я буду Вас ждать. Она вдруг обняла меня, оплетая руками, крепко-накрепко, словно безмолвно давая клятву, встала на цыпочки и прижалась солёными губами к моим. Это совершенно не было похоже на грозовой поцелуй с Бергитте, тогда, на берегу; это вообще ни на что не было похоже... может быть только, на распускающиеся внутри, за рёбрами, подснежники. Мы замерли на пороге, вне времени и обязательств, а за окном всё моросил и моросил, шепча слова утешения и веры, мелкий тёплый дождь... Он продолжает моросить и сейчас, шурша своими шустрыми лапками по шиферной крыше гостиницы. Авиенда далеко, но при этом так близко, в моём собственном сердце, проросшем вдруг, посреди Алькильера, подснежниками сезона Инти... И оттуда её не вытеснила даже шикарная Фрейа Кьяр'а'кьяри... (так - надо сделать перерыв в хроноложении, пока рука не отвалилась, и проверить, как там моя (моё?) фураке, и светит ли мне помыться...).