Здравствуй, дорогой дневник...

Двадцать шестое сентября, всё ещё в Хаосе, на балконе с видом на Линденблюм. Светлые небеса, объясните мне, умоляю: почему Морт так нервно реагирует на любые мои попытки встать и выйти хотя бы на балкон – чтобы понаблюдать за барышнями из кофейни напротив, вкусить свою порцию пряных сентябрьских сумерек, и всё-таки записать что-то в дневник без его пристального взгляда из-за правого плеча?.. Мне и без того писать непросто: пальцы словно свинцовые, а чернильные кляксы и закорючки моего и так отнюдь не каллиграфического почерка сегодня напоминают вальсы пьяных многоножек. Впрочем, желание творить, равно как и стремление выбраться, наконец, из дома – хорошие признаки. Я с каждым днём всё больше оживаю, наполняясь прежним пламенем, так что пусть Милка засунет свою чрезмерную заботу куда-нибудь поглубже в сырой и тёмный… погреб. И отойдёт от меня с очередным куболитром целительного пойла из весьма сомнительных трав, пока я ещё в более-менее здравом разуме, пусть и не в полностью здравом теле. Но когда это меня останавливало вообще? После некоторого перерыва в записях собрать мысли в привычно-логичную структуру не просто, но я постараюсь, поскольку сам много не понимаю из того, что случилось. А неведение меня раздражает… Винить некого, кроме себя. Ведь это я за долгие, достаточно счастливые и благополучные месяцы в компании Милана непростительно расслабился, и стал считать своё прошлое просто туманной тенью, а небо над головой и право на жизнь – чем-то неоспоримым, константным и естественным. О, воистину - свобода является прекрасной декорацией, которую замечаешь, только когда её убирают… Началом конца было двадцатое сентября. Юбилей короля Утора я просто прекрасно отметил сам с собой в маленькой кофейне тройной порцией пунша с десертом «Красный бархат» (м-м, обожаю кровь с карамелью вместо традиционной морской соли – это так пикантно). Потом я практически весь день читал у себя в особнячке найденную в библиотеке «Историю Хаоса», чтобы лучше понимать политиков и обывателей, но понял только одно: я записной мизантроп, и хорошо, что моих магических навыков не достаточно для того, чтобы просто сжечь их. Сжечь их всех. Иначе от этого королевства остались бы лишь головешки. Потягиваясь и позёвывая, я выбрался в кухню в поисках съестного и обнаружил, что мои шкафы коллективно достигли просветления, ибо являли собой пустоту… это меня, надо признать, изрядно озадачило. Во время обитания в замке на болоте, а затем и во дворце Амадиции провиант и всё необходимое в быту поставлялось нам под чутким руководством Бергитте, и мне можно было спокойно заниматься своими государственными делами, не отвлекаясь на низменное. А здесь я… здесь я обитаю один, и только в этот момент я осознал, чем это чревовато. Поскольку тратить время на закупки мне не слишком хотелось, я решил расправиться с ними одним махом, понабрав всего впрок на ту неделю, что осталась до нашего с Мортом возвращения в Амадор. Обошёл особняк и накатал подробный список, от приправ до нафталиновых шариков от моли. Внутренне затрепетал, последним пунктом № 338 вписав «…и несколько гребней, поскольку ты ломаешь их о свою шевелюру каждый день», но решительно взял последний шерстяной носок с золотыми монетами, заныканный от Милана, и отправился за покупками. Необходимость способна превратить удовольствие в тяжкий труд!.. Именно к такому философскому выводу я пришёл, еле-еле выбравшись из рыночной толкучки без половины пуговиц на френче, постояв в очередях в скобяных и галантерейных лавочках, и нечаянно уронив на каменную мостовую бумажный кулёк с сотней перепелиных яиц. В конце этой снабженческой экспедиции, уже в густых, словно вино из жимолости, сладко-терпких сумерках, в списке остались только те самые гребни. С усилием подавив упадническую мысль купить в ближайшей лавочке с инструментами секатор и в пару жестов разрешить все свои проблемы с причёской, я поплёлся по направлению к дому, поглядывая по сторонам. Довольно поздно, большинство торговых точек или закрыты, или обслуживают последних клиентов… а может, ну его, этот пункт № 338? Завтра разберусь… Но тут на булыжную мостовую к моим ногам упал вдруг клин празднично-яркого света из приоткрывшейся двери; я поднял голову и увидел, что стою аккурат возле лавки, где торгуют лентами, шпильками, пуговицами и прочими штуковинами. Хозяйка сего заведения, сдобная маленькая леди, вышла зажечь фонарь у входа, и я немедленно осведомился, есть ли у неё очень, ну очень крепкий гребень, способный выдержать встречу с тем первозданным огненным хаосом, что по некому нелепому недоразумению именуется моими волосами. -Вы попробуйте черепаховый, - посоветовала маленькая леди, с пыхтением пытаясь достать горящей лучиной до чашечки с маслом в фонаре; подумала и прибавила, - я таким свою виверну вычёсываю… -Аргумент, - тихо прокомментировал я, заходя в уютную лавочку, и взмахом мизинца зажёг фонарь. Здесь пахло старым деревом и чуть-чуть – кардамоном; в простенке между полками с товаром висело овальное зеркало в резной раме, и я на какую-то долю секунды приостановился у него, заглянув себе в глаза… Заговорила за спиной маленькая леди, принёсшая несколько гребней на выбор – и почти сразу же смолкла; её голос словно увяз в загустевшем воздухе, протянувшемся полупрозрачными нитями, как казеиновый клей. И взгляд мой в тот бесконечный миг намертво примёрз к зеркальной глади, откуда на меня взирали вовсе не мои тёмно-синие глаза – но голубой, безжалостно режущий лёд глаз Сержа. Не знаю, сколько длилось это оцепенелое молчание – сердце в нём не билось, часы замерли, а свет и воздух стыли бесцветным холодцом. Потом гладь зеркала подёрнулась рябью, и Серж легко и страшно вышагнул из старинной резной рамы, как из двери – только тогда я чисто инстинктивно, не думая, резко отдёрнулся. От его льдисто-голубых глаз, от тянущейся ко мне руки… Столь же инстинктивно создал зеркальный щит, не осознавая, что это совершенно бесполезно. Привычный мир за один этот шаг взял – и рухнул, оседая в облаках пыли и праха, погребая под собой, заживо хороня ужасной правдой: если я хочу свободы, я всю жизнь буду сражаться за неё. Сражаться и бежать… -Зря, - спокойно проронил Серж; пущенная в него почти в истерике шаровая молния кроваво-рыжей кляксой бессильно размазалась по поверхности его щита, напомнив раздавленную на льду астру. Я шел спиной вперёд, на вытянутых, дрожащих от напряжения руках держа перед собой щит, пятясь к двери мимо прилавков с галантереей, мимо замороженной с выражением ужаса на личике маленькой леди, а Серж, не шевелясь, просто наблюдал за мной. Он не пытался нападать, и от этого было ещё хуже. -Я создал тебя, Марджере, и ты принадлежишь мне – смирись с этой аксиомой и прими свою судьбу. Всякое сопротивление бессмысленно, ибо будет сломлено – я сознательно дал тебе ту силу, против коей имею иммунитет. Мне не нужны бунты и революции. Да и к чему тебе бежать? В конце концов, твоё терпение ведь вознаградится – ты унаследуешь всё, чем я владею. Даже мою зеркальную магию… -Я… не хочу, - удалось мне прошептать упрямо, хотя скулы и челюсти сводило судорогой. Каждый шаг – словно через очень плотное желе, расталкивая плечом слежавшиеся пласты густого пространства, но я уже почти добрался до двери, и если выскочить наружу, отыграть хоть кусочек времени… -Нет! – резко выкрикнул вдруг Серсюиль, словно бы вонзая зазубренный нож, и вся стена заодно с дверью за моей спиной обратилась цельным куском зеркала. Я упёрся в неё лопатками, непростительно близкий к панике. Мысли тучей мотыльков мельтешили в голове, но ни одна не была спасительной… -В общем, заканчивай эту глупую сцену, и пойдём со мной. Лучше по-хорошему. Пока предлагаю. Серж всего лишь коротко прищёлкнул пальцами – но этого было достаточно, чтобы мой зеркальный щит мелкой мерцающей пылью рассеялся в воздухе. Мне хотелось выть от досады на свою беспечность, выть и бросаться на идеально гладкую стену, пытаясь хотя бы собственным телом проломить себе путь на свободу, но какая-то очень холодная и очень рассудительная часть моего сознания сообщала, что это действительно бессмысленно. Серж Серсюиль прав – он в самом деле сильнее меня. Смирись, Мардж. -Хрен тебе! - из последних остатков упрямства выдохнул я, скрещивая руки на груди. Серж красиво задрал бровь, иллюстрируя скепсис, и тут во мне вскипела такая ненависть к нему, что я потерял всякий страх. И сам пошёл на него, оскалившись, держа в левой руке созданный из огня клинок и выкрикивая: -Может, тебе ещё в рот плюнуть, зараза зеркальная? То, что ты меня создал, не даёт тебе права мной распоряжаться, я хочу своей судьбы, своих побед и поражений! Ты же сильный демиург, ну так сотвори себе ещё одного фамильяра, какого-нибудь милого безмозглого мальчика, который тебе будет в рот всю дорогу преданно таращиться, или девочку с отбитым напрочь чувством прекрасного, чтобы влюбилась в тебя до скончания мира… а от меня отстань! С этим отчаянным криком я с размаха врезал пламенным клинком по щиту Сержа, и тот дрогнул от силы удара, весь заполыхав. Окрылённый дикой и радостной яростью, я вжал обе ладони в щит, плавя и продавливая эту невидимую стену между мной и Сержем, что с изрядной долей хладнокровия спокойно продолжал смотреть мне в глаза. Капающая ему практически на носки ботинок амальгама его волновала явно не больше, чем рост цен на сезонные фрукты в Амадиции. Нарочито зевнув, Серсюиль сообщил: -Знаешь, Марджере, я и был бы рад сделать третью попытку и всё-таки создать нормального милого фамильяра… вот только проблема в том, что рецепт ты у меня украл. Он в одной из тех книг, что ты с собой прихватил, когда уходил, не попрощавшись. Теперь, чтобы восстановить формулу, мне придётся разобрать тебя по ниточке обратно на хаос и тьму… если ты не прекратишь выделываться и не пойдёшь со мной по доброй воле, естественно. А то меня уже немного утомило твоё жаркое желание меня убить. Выдав эту тираду, Серж ещё раз зевнул – и вдруг поймал меня за запястья ровно в тот момент, когда зеркальный щит окончательно проплавился, и в нём образовалась прореха. Я зашипел на Серсюиля: -Отпуссссти! Я верну тебе твою книгу, это не проблема! -Это проблема, - столь же меланхолически заметил Серж, с лёгкостью удерживая меня за запястья – хотя зеркальщик и был на голову ниже меня, его сила имела иммунитет к моей, более того – поглощала мою магию, словно бездна. – Ту книгу, где был записан рецепт, у тебя вначале украла твоя златокосая служанка, желая приворожить лорда Милана, а потом – на всякий случай сожгла, поскольку там было и обратное заклятие. Формула была в единственном экземпляре, Марджере. А я очень хочу, чтобы у меня остался созданный лично мною наследник… так что выбирай – неволя или смерть. Третьего не дано. -Откуда ты… - у меня перехватило дыхание так, что я даже не смог договорить, но Серж всё понял. -Откуда я столько знаю о твоей жизни? О, Мардже, не будь так наивен, я давным-давно нашёл тебя и наблюдал за тобой через зеркала, спасибо лорду Милану – у него их предостаточно. Но увы, спасти ту книгу я не успел… пришлось переходить к плану «Б». Так что выбирай, Марджере. В этот раз, первый и последний, я исполню твою волю. Он, наконец, разжал свою стальную хватку и даже отступил на шаг, глядя мне в глаза: пристально, очень серьёзно и словно бы с еле уловимым сожалением. Я сердито потёр запястья, на которых теперь серебристо мерцали следы от пальцев Серсюиля; прикусил уголок губы. Для меня ответ был очевиден. Оборванной веной провисла долгая пауза, во время которой мы просто смотрели друг в друга; потом я с кривой усмешкой негромко выговорил: -Я выбираю смерть. Твою смерть, - и сразу же, вспыхнув весь с головы до ног, облёкшись в пламя и разрешив всей своей силе свободно течь – обеими руками вцепился Серсюилю в горло, втаскивая его в свой огонь, как в погребальный костёр. Я и верил, и не верил, что смогу выстоять против него, против своего творца – здравый смысл шептал, что даже это неистовое пламя не уничтожит Сержа, но упрямая и несгибаемая часть меня, выставив вперёд подбородок, требовала бороться до последнего вздоха. И я, кажется, это сражение… -Мне очень жаль, Марджере, но ты действительно выбрал сам, - тихо проговорил Серж, который плавился сейчас в моём пламени, и ртутная кровь кипела в его артериях, искажая и смазывая очертания лица и тела. Его руки почти ласково коснулись моей груди – и в этот миг я словно разлетелся на сотни тысяч лезвийно острых осколков, раня и царапая сам себя. Огонь угас за доли секунды, разом утратив связь с моей магией, и теперь уже за горло я держал – себя сам, стараясь хоть как-то сдержать, удержать внутри отчаянный крик безумной, одновременно ледяной и раскалённой боли, дробившей меня заживо на эти проклятые бесчисленные стекляшки. Мир подёрнулся пеленой, перекашиваясь и проваливаясь прочь, утекая в темноту, и последнее, что я помню – брызнувшее вдруг серебристой шрапнелью зеркало запечатанной стены, полный ненависти, крушащий стёкла крик «Не смей!» - и удар белой молнии… Потом воспоминания были бессвязными – какие-то куски реальности, плавающие в пустоте, словно обломки льда на вскрывшейся по весне реке. Я теку в темноте с ароматами мяты и мокрого песка; в ней я открываю глаза в какое-то извне, и надо мной длится небо в рамке из листьев каштанов, они похожи на перья птиц, приросших к тверди, забывших полёты ради связи с землёй… я вижу небо, значит, я всё ещё жив. Вдох, выдох, далёкий ореол фонаря у края каштанов; потом от свинцовой усталости ресницы падают, и с пальцев утекающими секундами размеренно капает то ли кровь, то ли ртуть, и шепчут где-то надо мной во мраке пойманные в зюйд-ост деревья. Из темноты вибрирующими на ветру нитями протягивается вдруг звенящий – хрустальные звёзды на морозе – голос, далёкий и близкий: -Марджере, Вы слышите меня?.. Отзовитесь, пожалуйста, мне нужно Вас удержать… Я не знаю, хочу ли откликнуться. Меня окутывает великое молчание. Где-то во мне разрастаются, стирая все стремления, тишина и бессловесность. Вокруг и внутри ветер, больше ничего. -Марджере, вернитесь, - снова настойчиво выплывает из тишины, выплавляя в ней русло для слов, звенящий родник серебристого голоса, - вернитесь, иначе станет слишком поздно, я Вас не соберу… Аромат мяты заставляет мою память прервать оцепенелый сон и вопросительно приподнять голову – как и меня самого. Ночь. Бледные фонари, вокруг них – куски заброшенного парка, остальное – тьма. У меня в самой сердцевине – воронка из пустоты, оставленная зеркальным осколком, и края её вот-вот вновь начнут расходиться, шириться, расти, вбирая в себя всё, что только есть «я», что зовут Марджере. Именно так я понимаю, что происходит; иначе не понимаю; иначе не происходит. Мир вокруг странно скособочился и потерял всякую привычность, словно я в нём впервые. Наверное, мне нужно… домой?.. -Марджере… - моё имя звучит для меня перестуком бисера по тонкому стеклу. – Марджере, может быть, я попрошу сейчас очень многое, но... пожалуйста, удержитесь. Это очень важно. Я помогу Вам, но и Вы помогите мне. Мне нужно отвезти Вас домой. Вы сможете сейчас дойти до кареты?.. И тут на меня вдруг резко, как рояль с ясных небес, сваливается капитальное понимание того, что я лежу на скамейке, а мой затылок покоится на коленях у кого-то высокого и изящного, в длинном наряде из серебристо-серого шёлка, с туманной вуалью на лице. И что этот кто-то просит меня, ради моего же спасения, как можно скорее собрать себя в стальной корсет воли, отклеиться от лавочки и переместить свою бренную тушку в фиакр, пока она не превратилась в лакомство для разнообразных червеобразных. Почти помимо своей воли, я ухмыльнулся углом губ, получая почти физическое удовольствие от затлевшего внутри маленького, но яркого огонька иронии, уцепился за спинку лавочки и аккуратно её покинул, всего-то три раза пошатнувшись по пути. Потом, опираясь на любезно протянутую мне руку, медленно пошёл по каштановой аллее к воротам из парка, к шумной столичной улице. Обратно к такой уютной и понятной жизни, к своим маленьким скромным радостям… и хотя огонёк внутри согревал и возвращал всё на свои места, мне до сих пор было зябко и очень, очень не по себе. Мне было… да, мне было страшно – от того, что я услышал в своём молчании. Впервые с момента собственного сотворения мою вечно лохматую, огненноволосую голову посетили пугающие, стылые мысли о том, а что же я? И чего я могу ожидать от себя самого?.. Боль, что разбивала меня на осколки, и что так и осталась караулить внутри пустой воронки – дыры во мне – то и дело заставляла забывать вздохнуть, тяжёлое тело казалось чужим, но это не мешало мне думать обо всём сразу и ни о чём в конкретике. Под ногами тихо шуршали и потрескивали сухие листья каштанов, резные перья земных птиц, рядом бесшумно ступал мой таинственный спутник. Спутница?.. За длинной и плотной, словно сотканной из тумана вуалью черт лица не разобрать… В фиакре я снова почувствовал, что меня утаскивает куда-то прочь. Копыта перестукивали, будто кастаньеты, такой знакомый звук… я откинулся в мягкие подушки и зябко обнял себя обеими руками за плечи, низко склонив голову. На щёку мне упала длинная прядь волос, и я почти без удивления увидел, что она больше не золотисто-рыжая, а ржаво-бурая, словно мёртвая осенняя листва. Не хватает огня… -Вы ведь живёте на Линденблюм, шестнадцать? – негромко и как-то аккуратно спросили из тьмы. -Да, - так же тихо отозвался я, едва размокнув губы. Мне становилось всё более и более безразлично, что со мной будет дальше, и я устало закрыл глаза, истаивая в тишине. Не могу точно сказать, сколько потом меня пришлось тормошить, чтобы огонёк фирменного упрямства милорда Марджере разгорелся вновь, но усилия моего безликого спасителя таки увенчались успехом: неразборчиво послав его кушать тёртый хрен, я выполз из кареты и забрался по лестнице в свою спальню. Из остатков сил и вежливости даже извинился за некоторый бардак в оной, после чего лицом вниз рухнул в постель, не сняв одеяла. -Ох, Марджере… - на мой затылок легла прохладная ладонь – непривычно ласковый жест, который мог принадлежать только женщине. Да и голос, хрустальный и льющийся… голос, который я слышал… -Пока никаких вопросов, - явно почуяв моё намерение отклеить лицо от подушки и потребовать у неё популярных объяснений, таинственная незнакомка склонилась ко мне поближе, и продолжила: -Да, мне удалось отбить Вас у зеркальщика, когда он практически уже распустил Ваш узор; и надо отдать ему должное – Серж Серсюиль сделал Вас очень упрямым и живучим, Марджере… не знаю ни одного существа, которое бы сумело это вынести и остаться целостным. Заклятие обратной вязи – очень страшная вещь. Я дам Вам своей крови – она поможет зарастить пустоту внутри. И ещё кое-что… Я всё-таки приподнял голову, упираясь подбородком в подушку, и увидел, что незнакомка одевает мне на мизинец узкое и словно бы пульсирующее кольцо неопределённого цвета: казалось, в нём слиты все цвета одновременно. Прохладный металл приятно покалывал кожу, а его живая вибрация ощутимо и спокойно выравнивала мой замирающий, то и дело рвано провисающий в пустоту пульс. -С… спасибо, - я накрыл кольцо ладонью другой руки, и едва не замурлыкал, когда в мои волосы на затылке вновь запустили длинные ласковые пальцы, поглаживая и оживляя пряди, наполняя их огнём. -С этим кольцом Вы станете отныне невидимы для слежки Серсюиля – все его зеркала будут слепы. Только если встретите его во плоти – но я надеюсь, что этого больше не случится, а если и произойдёт, то в то время, когда Вы уже сможете дать ему достойный отпор. А теперь – отдыхайте и возвращайтесь. Мне в руки опустился узкий хрустальный фиал, наполненный млечно-лунной светящейся кровью, моего затылка коснулись в поцелуе из-под вуали незримые губы – и пламя разгорелось вновь, обняв меня изнутри, забирая с собой в сны без сновидений. Так меня потом и нашёл Милан, вернувшийся с afterparty королевского юбилея – спящего мёртвым сном, истерзанного в край, но с лукавой улыбкой… …эта улыбка, впрочем, полиняла ровно за терцию после моего пробуждения всё по той же причине, которую в детстве назвали Милан, да так и оставили бегать. Пожалуй, я оставлю за кадром всё, что от него услышал по поводу моего Дня независимости, неумеренной гордыни, неосмотрительности и явных суицидальных наклонностей – по причине полной и абсолютной нецензурности данной тирады. Если честно, я никогда ранее не слышал, чтобы Морт так орал – в несколько культурных пластов. Ну, то есть, некультурных. Мне ответить на эту тираду хоть и очень хотелось, но совершенно не было сил – я сидел в постели, опираясь на подушки, молча смотрел на Милана, выгнув рот углами вниз, и не шевелился. Я чувствовал себя тряпичной куклой, которую используют для натаскивания виверн – рваной и готовой расползтись по швам от малейшего неосторжного движения. Вместо крови в жилах был жидкий свинец, всё тело ломило, я еле сумел поднять руку и выставить в сторону разглагольствующего Морта средний палец в виде безмолвного комментария ко всем его морализаторским руладам… Хорошо хоть, внутренняя пустота постепенно зарастала, и огонь не угасал, подпитываемый млечно-лунной, сладковатой на вкус кровью из хрустального фиала. И это было самое настоящее счастье, если честно. Даже с учётом разгневанного, мечущего молнии и икру по стенам Морта. Особенно с учётом… Монолог Милана длился чуть ли не час; наконец, высказав всё накипевшее, он умолк и уставился в пол, сцепив за спиной руки и сильно побледнев. Я посмотрел на него с сомнением, но палец убрал. -Ты… ты прости меня теперь за всё то, что я только что тут наговорил, пожалуйста, Марджере. Ты просто не представляешь, каким невероятным адом стали для меня последние сутки, когда я не мог ни добудиться тебя, ни вылечить… я и сам не представлял, если честно. Так что прости. Это из-за страха… Я не с первой попытки откупорил фиал, отпил из него капельку, ощутив, как внутри всё словно бы встрепенулось; задумчиво покачал хрустальный флакончик в сплетённых пальцах, не глядя на Милана. Да, мы были с ним неразлучны практически всё время с моего побега из Горменгхаста, но я до сих пор плохо умел понимать истинные чувства лорда Милана Морта. Они были ветром, я был огнём – стихии, которые практически не имеют точек соприкосновения. Мне было не под силу поверить, что Милан мог действительно переживать за мою жизнь, но я понимал, что это правда, и старался соответствовать... -Ты знаешь что, - тихо окликнул я его через некоторое время, - ты если всё ещё злишься на меня, то возьми и разбей что-нибудь. Сразу станет легче. Мне это всегда помогает, по крайней мере… -Да. Да! – Милан подошёл к комоду, снял с него большой керамический горшок, куда я успел за эти несколько дней на Линденблюм накидать всякой ерунды вроде пуговиц и каштанчиков, и с на редкость серьёзным выражением лица торжественно хряпнул его об пол. – Вот так. Это на счастье. Я чуть улыбнулся, наблюдая за тем, как педантичный Милка деятельно сгребает останки горшка на совочек и высыпает их в мусорный пакет, тут же на месте сделанный им из пакета немусорного. -Марджере, я тут заварил тебе травяного чая, и вот ещё твои любимые лакомства, клюква в специях и вяленые сороконожки с кунжутом, - закончив с уборкой, Милка присел рядом и немного нервно сплёл пальцы на коленях. Он явно не знал, с какой стороны ко мне подступиться и как себя вообще вести – и, если честно, то я тоже этого не знал. Сил рассказывать всю эту историю с Сержем у меня сейчас точно не было; есть не хотелось совершенно. Так что я просто тихо сказал «Спасибо, попозже», отводя глаза. -Мне… уйти? – Милан заглянул мне в лицо, чуть закусив нижнюю губу. – Ты меня зови, если что… Я молча кивнул – и как только за Миланом закрылась дверь, без сил сполз обратно в складки одеяла. Не открывая глаз, отпил ещё этой сладковатой, словно топлёное молоко, крови, размышляя о том, когда и где мне уже доводилось слышать тот звенящий звёздами на ветру голос, что извлёк меня из небытия, но так и не смог вспомнить, снова соскользнув в сны. На сей раз тёмной бездны не было, и снился мне Амадор, с его виноградниками и с пылающими алым тюльпанами. И ещё котёнок Кавай, прятавшийся в клумбе и тонким голоском нахально вравший, что он чёрно-белый тюльпан… Ещё через пару суток практически беспробудного сна, прерываемого лишь на глоток лунной крови и заверения Милана в том, что мне мало-помалу делается лучше, содержимое фиала подошло к концу, а я проснулся на рассвете – всё ещё растерзанный, зато зверски голодный. Пошатываясь и роняя баретки, я мимо тоненько посвистывавшего носом Милки, что мирно дрых в кресле у моего изголовья, прокрался вниз на кухню. Где немедленно взялся потрошить холодильник, не особенно акцентируясь на степени съедобности найденной провизии. Отрезвить меня смог только галлон рыбьего жира, который я, даже не взглянув на этикетку, выпил прямо из горлышка бутылки в завершение трапезы… Лохматый и злой спросонья Милка, который приполз на мой отчаянный кашель после дегустации, кхм, десерта, застукал меня за вороватым высасыванием травяного чая прямо через носик заварочника. Ворча, затолкал меня обратно в постель, принёс ещё чая и решительно потребовал всё-таки посвятить его в подробности тех событий, после которых я оказался лежащим лицом в подушку в глубокой бессознанке. Пришлось всё ему поведать… Милан долго разглядывал многоцветное кольцо на моём мизинце, но так и не сумел его опознать. Только сказал, что артефакт этот – явно не из Розы Реальностей, а на логичный вопрос «тогда откуда же?» - нервно передёрнул плечами и ушёл за очередной порцией своего травяного отвара. Мда. Нет, ну ведь никто мне не обещал простой и лёгкой судьбы, с таким-то происхождением... и всё же. Всё же. Со дня нападения Сержа прошла уже практически неделя, и я, вопреки воплям Милки, вполне себя неплохо чувствую, и уже потихоньку пакую вещи, чтобы возвращаться в Амадицию. Я радуюсь тому, что жив, что получил надёжную защиту от слежки проклятого зеркальщика, что скоро увижу свои алые тюльпаны, свой любимый Амадор и, конечно же, Авиенду. Но когда глубокой ночью меня поглощают зыбучие раскалённые пески бессонницы, а синеву глаз затягивает топкой тьмой, мне делается… да, буду честен и напишу, как есть: мне делается страшно. Я не понимаю – что я такое? Созданное всего-то странной прихотью зеркального мага существо, сотканное из Хаоса и первородной Тьмы, наполненное пряным огнём. Существо, не имеющее толком ни прошлого, ни памяти, но вынужденное сражаться за собственное будущее... кто я? И зачем я здесь? Не пойму... и точно так же я не понимаю, кто и почему помог мне, в последний момент выдернув из разверстой бездны. Одни вопросы. Ответов нет. И когда они будут – неизвестно.