Путешествие Мальчика с Луны

      На двадцатом году жизни мир Юнги начал неотвратимо разрушаться. Конец наступил внезапно, оглушающе и без надежды на спасение.       Хотите представить? Тогда подумайте обо всех приятных и обыденных вещах, которые происходят в вашей жизни каждый день, оставаясь незамеченными, вошедшими в привычку. Это поцелуй мамы перед сном (и не важно, сколько вам лет, десять или двадцать); это переписка с лучшим другом посреди ночи ни о чем и, как следствие, черные круги под глазами наутро; это ворчание папы, что тратишь слишком много денег на ерунду, и новая порция карманных денег, выданная под снисходительно-обреченный взгляд на все ту же ерунду. Это жалобы на вредного преподавателя в университете, что задал слишком большое домашнее задание и нехватка свободного времени на отдых и увлечения. Это родительское «на свидание?», произносимое с заговорщицкой улыбкой каждый раз, когда идешь погулять с друзьями. Одним словом, все то, что зачастую раздражает, настолько, что хочется перемотать эти моменты, казалось бы, неважные и не самые приятные, за которыми, как мы думаем, последует нормальная, настоящая жизнь.       Представили? А теперь уничтожьте их. Сотрите из жизни, будто их никогда не было, — и не будет, не на неделю, не на месяц или два, и даже не на год. Навсегда.       Вот так наступила у Юнги настоящая жизнь. Слишком рано и навсегда.       Все произошло обыкновенным воскресным или субботним — без разницы — днем. Посреди дня. Слишком неожиданно, неправильно и нереально. Поздняя весна, но по ощущениям точно лето: жарко, солнце пекло так, что даже едва распустившиеся цветы выгорели, а трава пожелтела. Едва дующий сухой ветер невесомым касанием раздражал обливающуюся потом кожу, буквально задыхающуюся в выхлопных газах.       Белый поддержанный автомобиль стоял в пробке. Из окна водителя высунулась одна рука в поисках свежего воздуха, а другая покоилась на руле. Рядом, на пассажирском сидении, сидела женщина. Хрупкая, в кофточке, мятой от долгого сидения в машине и жары. Ее руки взволнованно теребили замок миниатюрной сумочки, покоящейся на коленях, а бледные губы по привычке, сохранившейся с детства, были искусаны. Женщина выглядела усталой, но улыбка деснами, которая время от времени появлялась на ее лице, когда муж, предпринимая попытки ее развеселить, рассказывал шутки, была такой яркой и заразительной, словно хотела одарить собою весь мир, и оставляла приятное и теплое чувство спокойствия. Мужчина тоже улыбался, сдержанно, одними уголками губ, но глаза его светились таким счастьем и добротой, что не оставалось сомнений в его искренности. Жена вытягивала шею, с забавным и точно детским беспокойством глядя на цепочку машин, выстроившихся впереди. Муж посмеивался, а она качала головой, приговаривая, что «сын, наверное, заждался».       Юнги, одетый в костюм, неуклюже стоял у дороги, то и дело поправляя бабочку. Глаза его были прикованы к циферблату часов, иногда устремляясь на дорогу в сторону проезжающих мимо машин. Знакомой белой машины все не было на горизонте, а время открытия художественного фестиваля, в котором он принимал участие, со стремительной скоростью приближалось.       Машины на дороге двигались медленно. Едва сдвинувшись на несколько метров, снова останавливались, словно плавая в выхлопных газах, которые то с одной, то с другой стороны клубились вокруг этих железяк. Жена, нахмурившись, включила радио. Сегодня был важный день для их сына, и не менее важный для них самих, как вдруг совсем некстати эта пробка. Женщина хотела было позвонить, предупредить, что они опоздают, но мужчина остановил, сказав, что в этом нет необходимости, что их Юнги и так самостоятельный и все поймет.       Так и было. Юнги всегда понимал все сам без лишних объяснений.       Но он не понял, когда по прошествии сорока минут раздался телефонный звонок из больницы. Ему, со сбившимся дыханием, спешно что-то объясняли, упомянули его родителей и в конце, не получив никакого вразумительного ответа, велели срочно приехать по продиктованному адресу. Зачем, куда? Ведь он ждал родителей, они вот-вот должны приехать, чтобы его забрать на художественный фестиваль, к которому он так долго и упорно готовился.       Он не понял, когда полицейский сказал ему про какой-то грузовик с пьяным водителем, который выехал на встречную полосу, и что удар пришелся прямо на лицевую часть машины, то есть там, где сидели его родители. Он не понял, когда врач тихим, полным сожаления голосом говорил ему что-то и зачем-то взял его под локоть так осторожно, будто Юнги был фарфоровой куклой, и повел в комнату, сильно пропахшую лекарствами. Этот запах, казалось, врезался в мозг, вытесняя любые мысли.       Он не понимал, почему слезы катятся из глаз безотчетно и непрерывно, и от каждой из них становилось так больно и тяжело в груди, точно кто-то медленно и безжалостно все сильнее сдавливал ему горло. Не понимал, почему колени дрожали, стоило ему увидеть странно знакомые очертания, выглядывающие из-под белоснежного покрывала в той комнате, куда его привел доктор. В голове пульсировала только одна мысль: бежать. Бежать отсюда настолько далеко, насколько позволят силы.       Он не понимал и, сжав руку врача так, что сбил ему ворот халата и бейдж на груди — больно, словно хотел, чтобы и другие знали о его боли — пытался объяснить, что не понимает, что здесь какая-то ошибка и он не должен быть здесь. Ведь родители его уже, наверное, ждут и беспокоятся, и ему надо быть там, а он не понимает, почему он здесь. Не понимает.       Вдруг, в один миг, весь мир покачнулся и превратился в странное смазанное пятно, в лужу с бесконечными кругами на ней, в калейдоскоп из чужих рук, ног, голосов, белых халатов и острых иголок с блестящей каплей на конце. И только одно в его сознании осталось четко и навсегда: лица людей, ужасно похожих на его родителей, только сильно изуродованные. У женщины вместо половины лица было синее нечто, отчего форма губ, брови и левый глаз точно наполовину стерлись. У мужчины виски и лоб до сих пор кровоточили, и оба глаза, недавно светящиеся улыбкой, теперь безжизненно смотрели в потолок.       Юнги не ответил, его ли это родители, не потому что не узнал. Он потерял сознание там же, на месте, и еще несколько дней находился в бреду: то приходя в себя на некоторое время, но не различая ни врачей, ни медсестер, ни однокурсников с университета. Везде ему мерещились монстры с выпученными глазами и испещренными гнойниками лицами, с острыми зубами, которые вопросительно смотрели на него, а он только и мог повторять, что ничего не понимает. А когда Юнги начинал буйствовать, он получал новую дозу снотворного и забывался тревожным сном, в котором те монстры все еще преследовали его, пока он все бежал, опаздывая на встречу с родителями.       Так прошло несколько дней, но даже придя в себя, будучи в полном сознании, Юнги сохранял молчание, боялся сказать то страшное и многозначащее «да», признававшее за собой окончательную и бесповоротную гибель его родителей. А потом вдруг, когда на него уже перестали смотреть и задавать вопросы, он сказал одну единственную простую, но несущую в себе столько боли и тяжести фразу:       — Можно мне увидеть их в последний раз? — тихо, почти безжизненно произнес Юнги.       Это были его первые слова после гибели родителей. Он не кричал, не заходился в стенаниях, упрекая судьбу в несправедливости и умоляя вернуть родных. Не извинялся перед ними и не говорил с ними. Единственный сын, склонившись на коленях к телам родителей, беззвучно плакал, и тонкие истерзанные в бреду до крови губы дрожали, едва касаясь холодной бледной кожи рук.

***

      Годы шли, а малыш на картине все так же стоял — открытый новому миру, готовый вступить в него, — со страхом, спрятанным в робко повисших в воздухе руках. Ослепительно-белоснежная луна не стерлась и не потеряла своей величественной и холодной красоты, а темно-синие, фиолетовые и черные цвета будто бы потемнели еще больше, отяжелели, грозовой тучей собираясь над головой мальчишки, готовые вот-вот рухнуть, и тем самым заставляя едва заметную звездную пыль на общем фоне сверкать еще ярче.       А сам главный герой сюжета, который, казалось, уменьшился и потускнел, точно устав от долгого ожидания, все еще стоял, упрямо задрав голову вверх. Вся его поза дышала такой надеждой, которую никакие годы не сотрут, и преданностью, которая не могла оставить равнодушными никого: оставалось только удивленно восхищаться, глядя на него.       Чонгук уже совсем вырос. Когда-то едва удерживаемая двумя руками картина сейчас почти умещалась на широкой ладони парня. Его плечи, накаченные, горделиво возвышавшиеся под одеялом и неловко согнутые, уже не умещающиеся на старой кровати ноги, крепкая шея — все это абсолютно не сочеталось с детским, почти не изменившимся с тех пор взглядом черных глаз. В них играла капелька надежды, — и страх, что она не оправдается, и какая непомерная для столь юного возраста то ли скука, то ли усталость. И всегда его образ был пропитан легкой грустью. Улыбался ли он, разговаривал с кем, был зол или напуган — необъяснимая печаль всюду находила отражение в его глазах. Обреченная и даже слегка разочарованная.       Печаль по лучшему миру и лучшей жизни. Печаль о художнике с неестественно бледной кожей и улыбкой деснами — автора картины, с которой Чонгук — будто бы застряв в том солнечном дне с пронзительным ветром, витающим в воздухе ароматом сладкой выпечки и улыбкой, что была ярче самого солнца — даже пять лет спустя все не сводил глаз.       Чонгук давно уже перестал задумываться над своей странной одержимостью этим художником, которая поначалу даже пугала. Но вскоре мальчик успокоил себя, припоминая «сделку»: вернуть деньги за «одолженную» картину, и — то, что не терпелось сделать больше всего — увидеть продолжение сюжета, убедиться, что Мальчик на Луне нашел себе друга. Чонгук ждал этого с таким трепетом, будто бы судьба мальчишки на полотне была тесно связана с его собственной. А он, как и все, хотел быть счастливым.       После той встречи с художником Чон будто бы мгновенно повзрослел. Он понял, насколько глупа была его попытка побега, и в тот же вечер, вернувшись в детский дом, Чонгук поставил «Мальчика на Луне» в изголовье кровати и, точно загипнотизированный, смотрел на круг света на полотне, что отчетливо выделялся в темноте, освещаемый лишь тусклой луной из окна, обводил пальцем инициалы художника — «M.S» — и корил себя за то, что не спросил его полное имя.       В ту ночь он много думал о том, о чем мальчику его возраста было еще слишком рано думать. Весь этот дорогой и равнодушный, слишком реальный мир напугал его сначала, а после заставил почувствовать злость и безысходную решительность. Чонгук осознал свое положение так отчетливо, как никогда прежде: он был один. Абсолютно. Ни учителя в школе, ни смотрители в детском доме, ни ребята, с которыми он делил комнату и кусок хлеба — никто не бросится его спасать, если он будет умирать. Потому что у каждого свои проблемы, своя жизнь — и это не их вина. Это наше общество. Здесь каждый ставит себя на первое место, боясь сделать шаг с привычного маршрута для доброго дела, даже если на кону будет стоять чья-то жизнь. Все слишком боятся, опасаются. Жить стало страшно.       Поэтому, если Чонгук хочет увидеть того художника еще раз, то должен добиться встречи сам. От этой мысли мальчик в отчаянии и страхе глухо завыл в подушку, заливая ее слезами. А утром уже решительный отправился в школу, воспринимая это место, с которого раньше хотелось сбежать поскорее, как с каторги, совершенно по-другому. Каждую минуту, отведенную на занятия, он считал даром божьим, что поможет ему однажды подняться в этой жизни — возвыситься далеко над теми, кто его сейчас окружал, выше тех важных и занятых людей, что в тот день задирали нос на улице, — и наконец достичь уровня художника, чтобы с гордостью тому признаться, произнести: «Смотри, я смог. Я стал человеком. Я стал лучшим среди них». И тогда художник улыбнется своей ослепительной улыбкой деснами, и это будет значить, что все было не зря, — и возьмет Чонгука с собой, в свой мир. Мир, где царит жизнь, полная смысла и чего-то возвышенного. Мир, где все правильно. Так представлял Чонгук.

***

      Родители Юнги всегда гордились тем, что их сын ведет себя достойно. И с этим же достоинством парень похоронил их: устроил поминки и, будучи уже совершеннолетним, разобрался со всеми соответствующими документами. Но, конечно же, это внешнее спокойствие и железная воля, читаемые на лице сироты, казались, — да что уж, были — полной нелепостью и чем-то совершенно неправильным. И только придя в пустую квартиру, заперев на замок дверь и зашторив окна, чтобы остаться в кромешной тьме, Юнги превращался в маленького ребенка, которого оставил далеко в детстве. Теперь он появлялся вновь. Не стучась, не мешкая у порога, маленький Юнги садился рядом со старшим и, держа того за руку, плакал вместе с ним. Он был рядом и тогда, когда люди, сидевшие за одним столом с его родителями, обещавшие быть рядом и улыбавшиеся при встрече — разом отвернулись. Все, что осталось у Юнги от прошлой жизни, двухкомнатная квартирка на окраине, воспоминания на старой пленке и куча долгов, выплатить которые не хватало ни сбережений в банке, ни помощи социальной службы.       На момент гибели родителей Юнги учился на втором курсе юридического факультета — как и хотел отец. Учеба, порядком надоевшая, после катастрофы стала почти невыносимой. И все же он продолжал ходить на лекции, при встрече с одногруппниками, наслышанными о его истории, пресекал всякие попытки проявить жалость к себе. Он стал нелюдим. Игнорировал друзей, что приходили к нему, принося хоть какой-то еды или завалявшиеся краски. Пугал их своим молчанием, так, что они даже начали забывать его голос. Стиснув зубы, Юнги исправно занимался, хотя душа его была полна отвращения ко всему окружающему. Собственная трагедия словно открыла ему глаза, хоть и окрасила весь мир в цвет крови — Юнги верил, что это его настоящий цвет.       Громкие высокопарные речи преподавателей о благородстве и величии Корейского государства вызывали у молодого парня усмешку, как если бы Мин был старик, переживший войны и десятки других лишений по вине правительства. Но вовсе необязательно быть старцем, чтобы понимать все. Необязательно доживать до преклонных лет, чтобы испытать жизненные трудности. Некоторых они настигают в самом начале пути и лишают юношеского пыла, веру в лучшее — слишком рано.       Юнги изучал закон — «могущественный, справедливый», как писали о нем в учебниках. «От него нет пощады и уклонений», читал Мин и в тот же день узнавал, что дело об убийстве его родителей закрыли, списав все на «технические неполадки в машине пострадавших». О пьяном водителе грузовика было забыто. Тот, по слухам, был родственником одного из чиновников, что сидел в правительстве и издавал те самые законы. Молчать об этих слухах — уже другой закон, негласный.       А Юнги был всего лишь студентом, лишенным родителей, с долгами на шее и неоплаченной учебой. Все, что он мог, это ненавидеть. И если ненависть эту можно было как-то визуализировать, мир бы уже давно сгорел дотла. Если бы спросили у Юнги: «Уничтожить этот мир?», тот не колеблясь, согласился бы. И сгорел бы сам, лишь бы только убедиться, что ничего после не осталось.       Такова была его ненависть. Ослепительная, жгучая — ее было не остановить. Он сидел в окружении знакомых и чужих людей, видел улыбки на их лицах и вежливые фразы, за которыми мог прочитать раздражение, фальшь, нетерпеливость. Они болтали без умолку, а все ни о чем — о всякой ерунде, вроде новой коллекции Calvin Klein или открытии кофейни за углом. И эти вещи казались первостепенной важностью, за которой терялось все остальное, ну а как же иначе? Иначе жить человек не умеет.       Юнги и раньше с усмешкой и неким снисхождением смотрел на таких людей. Но сейчас терпение в нем сгорело вместе с желанием жить. Свинцовая тяжесть болезненно сдавила грудь, продолжая накаляться от внутреннего бушующего огня и прожигая насквозь. Но он не спешил его тушить. Каждый день просыпаясь лишь для того, чтобы закалить ненависть и презрение ко всему еще больше. В этом мучении он находил некое наслаждение: эта злость и отвращение давали ему силы жить. И только единственный вопрос мучил Юнги: для чего?       Так он протянул еще полгода. Сдал с успехом экзамены. А потом все бросил. Стало чуточку легче. Какой бы паршивой ситуация не была, общество, даже самое великодушное, но в котором ты задыхаешься, не принесет никакой пользы. И поэтому бежать оттуда надо, как можно быстрее. Бежать.       И Юнги сбежал. Не от страха. Понял просто, что такая жизнь бесполезна и все силы вытягивает. Ему еще надо выплатить долги за квартиру — сохранить единственное, что осталось от родителей, — а с оплатой за учебу этого не осуществить никак. Значит, теперь ему надо искать работу.       Юнги выдохнул, и это действие тут же отозвалось щемящей болью в районе груди, растекаясь, как яд, по всему организму и обездвиживая. У него не было целей. Не стало и мечты. Не было надежды и, тем более, веры в жизнь. И жить уже не хотелось. Просто надо было найти работу и заплатить кредит за квартиру. Вот и все. Только об этом он думал.