Путешествие Мальчика с Луны

      Поднимаясь по лестнице, Чонгук чувствовал, как тело покрывает мелкая дрожь, точно от вибрации. Такое бывает, когда с морозной улицы заходишь в теплое помещение, но здесь это было не причем: в подъезде стоял почти такой же холод, как и снаружи, зимний ветер гулял по этажам через разбитые окна и вылетал обратно. Ладони запотели, и внутри, откуда-то в районе живота, растекалась странная тяжесть, как после слишком плотного обеда, и, словно тысячи насекомых, расползалась по всему телу парня. Гук сглотнул. Он уже подумывал, а не сбежать ли, пока не поздно. Встреча, которую он искал так долго, настала слишком внезапно, и Чонгук вдруг засомневался, готов ли он к ней. Но, немного поразмыслив, он понял, что вряд ли когда-нибудь будет полностью готов, и если уж решился, надо идти до конца.       Квартира, к которой привели Чонгука Намджун и Тэхен, находилась на седьмом этаже. Номер ее — сорок три. Две невзрачные циферки с облезлой золотой краской, под которой виднелся ржавеющий металл — не зная зачем, Чон запомнил номер. Дверь, похоже, была не заперта, и Намджун, не стучась и не колеблясь, открыл ее и вошел вовнутрь. Тэхен, весело подмигнув Чонгуку, кивнул, пропуская его вперед. Загороженный широкой спиной старшего Кима, Гук лишь увидел яркий свет из окна, блеснувший в зеркале на стене слева и очертания мужской фигуры, склонившейся над утопающим в сигаретном дыме столом. Не снимая обуви, двое друзей прошли внутрь поприветствовать художника, который, судя по их поведению, приходился им близким другом, а Чон в это время неловко спотыкался в узкой прихожей о пакеты с мусором и пустые упаковки из-под лапши и напитков, которые так и не донесли до мусоропровода. Воздух в квартире из-за открытого наполовину окна был холодный, но даже гуляющий внутри ветер не мог сбить застоявшегося запаха краски.       Узкая прихожая вела в небольшую гостиную, полупустую, за исключением старого прогнувшегося дивана, зеркала напротив, стола со стулом и невысокого шкафа с вещами. Слева были еще две двери, обе — закрыты. За письменным столом сидел мужчина. Нет, скорее — парень. Спустя столько лет его фигура осталась такой же: худощавой, а руки, со скоростью что-то рисующие по бумаге, даже стали еще тоньше и бледнее. Зато волосы, уже темного цвета, отросли и были небрежно, будто наспех, пострижены. На шумное приветствие друзей Юнги нехотя поднял голову.       — К тебе тут гость! — сияя, ответил на немой вопрос художника Тэхен.       — Какой еще гость? — проворчал Мин.       У Чонгука перехватило дыхание: это он. Это его голос. Скрипучий, растянутый, правда более низкий и зрелый. Но, определенно, тот самый!       Оба Кима без лишних слов расступились, открывая взору друга новоприбывшего. Гук, отчаянно краснея и смущаясь, низко поклонился.       — Я... Меня зовут Чон... Чонгук. И-и я искал В-вас, чтобы… отдать картину. То есть, деньги. Деньги за картину.       Юнги, прищурившись, с недоверием посмотрел на парня. Высокий, миловидный, с хорошим телосложением. Новый пиджак и идеально выглаженные брюки, начищенные ботинки, строгая осанка. Чонгук явно не вписывался в ту атмосферу хаоса и самопровозглашенной свободы, которой была пропитана эта квартира. И в особенности никак не походил на своего кумира. Тот, напротив, сидел в пожуренной местами, порванной домашней толстовке с задранными по локоть рукавами, растянутых штанах и резиновых шлепанцах. Но больше всего Гука шокировала не одежда и не условия, в которых жил художник. Перед ним сидел старик. С телом молодого юноши, но душа его уже давно состарилась, забыла, каково это, верить и мечтать. Глаза, некогда светившиеся азартом и жаждой жизнью, и заражавшие этим огнем каждого, кто в них заглянет, сейчас потухли, стали темны и непроницаемы, точно пещера, в которой погас костер, обрекая ту на вечный холод. Спина, теперь еще более костлявая, ссутулилась, белоснежная кожа выцвела, посерела. И весь воздух вокруг него, в этой комнате, точно потяжелел, сгустился, пропитанный разочарованием и злостью, невидимой и вязкой массой оседая на плечах и в головах непрошеных гостей так, что им хотелось стряхнуть его с себя, а, может, даже и уйти отсюда поскорее. Сам Юнги, привыкший к такой атмосфере, не замечал ничего, и вдыхал, вдыхал эту тяжесть с гремучей примесью чувств, отравляющих внутренности, и умирал от жгучей боли в легких, вызванной собственной ненавистью. Это был замкнутый круг, в который Мин сам себя заключил. И осудить его за это было нельзя. Невозможно. Жуткая нечеловеческая усталость читалась в его глазах. Казалось, ему хотелось только одного: лечь и заснуть. Навсегда. И чтоб больше никто и никогда его не потревожил.       — Что за картина? — без особого интереса, но с опаской спросил Юнги. Ничего не говоря, Чонгук вытащил холст из бумажного пакета и показал художнику. Рука Мина невольно потянулась навстречу протянутому полотну, точно родитель, много лет спустя увидевший свое дитя. Когда-то брошенное, отпущенное и забытое, но все еще родное. Однако лицо его оставалось непроницаемо, парень лишь нахмурился. Рука мягко и естественно опустилась.       — Откуда она у тебя? — наконец произнес он слегка охрипшим голосом.       — Вы продали ее мне семь лет назад на выставке. Точнее, отдали в долг. Я искал Вас, чтобы вернуть деньги. И…       Юнги застыл на месте, невидящим взглядом уставившись в пространство за спиной Гука. В том клочке застоявшегося воздуха он увидел все: солнечный ветреный день, свою первую выставку, картины, еще далеко не совершенные и какие-то детские, чужих людей, художников, мальчика в клетчатой рубашке, который преданным взглядом смотрит прямо в душу, гордящихся родителей позади, что всегда поддержат, защитят и будут рядом…       — Нам, пожалуй, пора, — негромко сказал Намджун и потащил сопротивляющегося Тэхена из комнаты.       Чонгук растерянно обернулся на своих проводников, но ничего не сказал. Юнги, казалось, и не заметил ничего. В молчании прошло еще некоторое время, затем художник обратился к гостю:       — Ты искал меня только за этим? Ты… ты и есть тот мальчишка?       — Да, — сразу на оба вопроса ответил Гук без улыбки. Встреча совсем не оправдала его ожидания. Помимо разочарования, он чувствовал только жалость к художнику, но первое чувство с лихвой затмевало второе. Так что Чон уже подумывал о том, что ошибся. И хотя черты лица художника были все те же, глаза не светились, как раньше, а улыбка — его сахарная улыбка деснами — на этом лице, казалось, больше никогда не появится.       — Что ж, значит, она тебе нравится? Картина, — Юнги все еще был озадачен и не знал, что делать со свалившимся на голову подарком судьбы в виде едва ли совершеннолетнего поклонника детства.       — Да, я хранил ее все это время. И, кстати, вот деньги, — Чонгук протянул должную сумму, которую не забывал с тех самых пор, точно ее вырезали ножом на краю сознания.       Мин машинально протянул деньги и снова опустил ее без ничего:       — Постой, тогда, в тот день, почему ты оказался на улице один, без денег? Сбежал из дома, что ли?       — Из приюта, — поправил его Чонгук.       — Ясно, — ответил Юнги, и взгляд, казалось, только оттаивающий и чуточку похожий на прежний, снова застекленел. — Не надо денег, это был подарок, я так решил.       Чонгук в нерешительности молчал, боясь ответить что-то не так — он еще не понимал этого хена и осторожничал.       — Ну, деньги ты мне больше не должен, — на молчание гостя произнес Юнги, — картина твоя. Спасибо, что зашел.       Чон не произнес ни слова, задыхаясь от возмущения. В нем кипела злость — оттого, что с ним обращаются, как с маленьким, смущение — оттого, что жалеют, и разочарование — в художнике, во всей этой ситуации и собой. В то, что позволил себе поверить в глупость, которую теперь и мечтой назвать стыдно. Он думал, что этот художник встретит его с радостью и теплой улыбкой, откроет и покажет неизведанные и красивые миры, существующие только на холсте бумаги. И они будут говорить, говорить — обо всем вдохновляющем, прекрасном и важном. И Чонгуку не нужны будут ни родители, ни друзья. Отражение своей обделенной и неполноценной жизни он найдет в нем — том художнике с выставки, — и все тогда встанет на свои места. Та картина и деньги, что парень должен был вернуть за нее, были лишь поводом для встречи с тем, кто подарит ему ту самую жизнь, о которой он мечтал, внесет в нее смысл и станет ее частью. Эта встреча должна была стать длиною в жизнь. От ее логического начала и до конца. А что получилось? Так, обрывок ленты вне всякого сюжета и без надежды на продолжение.       Чувствуя, что его явно выпроваживают, Чонгук медленно развернулся и направился к двери. Потом, вдруг что-то вспомнив, обернулся:       — А вторая картина?       — Чего? — не понял Мин. — Я подарил тебе одну, а теперь хочешь еще вторую? Ты не обнаглел, мальчик?       — Вы обещали нарисовать вторую картину. Продолжение к «Мальчику на Луне». Чтобы у него появился друг. Хоть кто-то.       —«Мальчик на Луне»?       — Да, так я назвал картину. Вы мне разрешили.       — Правда? Я не припоминаю этого. И про вторую картину тоже, так что ее нет, ты извини.       — Но Вы нарисуете еще? — все еще обиженный Гук однако не терял надежды.       Юнги рассмеялся. Смотрел на высокого взрослого парня с по-детски надутыми губами и миловидными стреляющими глазками — и не мог не рассмеяться.       — Нарисую, если так хочешь.       Лицо Юнги стало снова непроницаемо, а у Чонгука сердце едва ли не выскочило из груди. Это он. Та самая улыбка, тот самый голос. И не важно, что с ним произошло за эти годы. Чонгук здесь, чтобы исправить это.