Путешествие Мальчика с Луны

      Как позже узнал Чонгук, Юнги больше не занимался искусством, а те рисунки, над которыми он работал, были не более чем подражанием известному на то время автору комиксов. Последний, забирая девяносто процентов прибыли, большую часть времени проводил на острове Чеджу, чтобы «набраться вдохновения», пока талантливый, но без образования и нищий художник неофициально работал над продолжением истории комиксов, имитируя стиль комиксиста, в надежде оплатить кредиты за квартиру. Сюжет крутился вокруг супергероя и его очаровательной подружки, которые спасали мир от злодеев, разъезжая на красной «Феррари». Более заезженной и скучной истории Юнги никогда не слышал, и понятия не имел, кто может читать такой бред, предполагая лишь, что комикс привлекал парней-подростков аппетитными формами подружки супергероя и ее нарядами, которые с каждой главой становились все откровенней. И все же, эта история приносила художнику прибыль — и головную боль вкупе с упадком сил. Рисуя в неестественном для себя стиле, навеянном работодателям, испытывая отвращение ко всему, что выходило из-под его руки на бумаге, Юнги все больше впадал в депрессию. День, за ним другой, третий — и дальше по кругу. Мин привык так жить, а с появлением Чонгука был сбит с толку. Ожидание гостя, начинавшееся к концу недели, все больше раздражающее и напоминающее о себе, как о художнике, совсем не вписывалось в его планы.       Зачем макнэ продолжал приходить, художник так и не мог понять, ведь тот видел, что старший даже и не садился за новый обещанный рисунок. Чонгук молчал, ничего не спрашивал. И неизменно приходил домой к Юнги. Каждые выходные. Дверь всегда была незаперта, окна — открыты нараспашку, и в воздухе витал затрудняющий дыхание запах краски. Казалось, дыша таким воздухом двадцать четыре часа в сутки, можно легко сойти с ума, и потому Чонгук нередко украдкой наблюдал за художником, удивляясь его временами сардоническим фразам и не поддающимся объяснению действиям. А впрочем, старший большую часть времени молчал, склонив худенькое тело над столом и чиркая карандашом на листках бумаги, или с закрытыми глазами слушал музыку, лежа на диване, на котором обычно сидел Чонгук, и тогда последнему приходилось перебираться на жесткий стул за рабочим столом художника.       Когда парень пришел впервые, то долго стоял у порога, стуча в дверь и не решаясь войти без приглашения. Но хозяин квартиры оставался глух, и Гук вошел без разрешения, как и Намджун в тот раз. Юнги, казалось, не был удивлен, бросив: «А, снова ты?», — но от Чона не смогло укрыться любопытство, промелькнувшее во внимательном взгляде художника. Повисла неловкая пауза. Или так только казалось Чонгуку, потому что потом Мин вел себя на удивление спокойно, почти сразу же перестав замечать присутствие гостя. Возможно, так и было. Но, по крайней мере, старший не возражал присутствию макнэ в его квартире и разрешал тому сидеть на своем диване, разглядывать рисунки или переключать музыку на его старом проигрывателе. Юнги хотел было разозлиться на младшего, но как-то не получалось, да и музыкальный вкус у обоих на удивление совпадал, так что он позволил ему остаться.       Чонгук был настороже: улыбка и голос художника оставались все теми же, и у него не оставалось сомнения, что это тот же Юнги, однако эйфория и радость от первой встречи и первой, посвященной ему спустя долгое время улыбки, испарилась сразу же, стоило ему снова оказаться на пороге квартиры. Макнэ чувствовал, между ним есть невидимый барьер, который не так-то просто преодолеть. И не просто чувствовал — верил в его существование, и так много думал над тем, как его перебороть, что, казалось, мозги скрипели от напряжения, и под конец дня голова разрывалась от боли, хотя, может, это все из-за запаха краски, которую Гук теперь вдыхал регулярно. Несмотря на титанические усилия, ничего в голову Чонгуку не приходило. Ощущение, что перед ним сидит совершенно чужой человек, не покидало парня. И то было правдой, ведь «своим» он успел стать только в фантазиях мальчишки-сироты, а как сделать это в реальности, Чонгук не знал. Он был далеко неглупым парнем, но ничего не cмыслил в отношениях, да и как можно сделать что-то с тем, что и самому себе объяснить не в силах?       Однажды, задумавшись над этим вопросом, он сидел на диване, сложив в нерешительности руки на коленях, и глядел на тощую спину художника с выпирающими на шее позвонками.       — Чонгук, правильно? — не поворачиваясь, вдруг спросил Юнги. — Сидишь тут часами, будто делать нечего, неужели так интересно?       — Там, снаружи, тоже не особо интересно.       Юнги повернулся. И улыбнулся. Совсем чуть-чуть, едва дрогнули губы, а младший почувствовал, как сердце забилось сильнее и пол под ногами, и диван, на котором он сидел, заходили ходуном.       — Почему у Вас всегда открыты окна, разве не холодно? — решился спросить Чонгук. — А дверь? Ведь может кто-то посторонний зайти.       — Холодно, но так хоть как-то выветривается запах краски. А дверь… У меня нет ничего, что я бы боялся потерять. Так что и не страшно.       — Ну, а если маньяк какой? Даже не за имущество страшно, а за жизнь.       — Так я об этом и толкую. И за жизнь уже не страшно, — ответил Юнги будничным тоном и, звонким щелчком открыв банку пива, сделал глоток. — Будешь?       Чонгук помотал головой.       — Ну-ка, иди сюда. Посмотри на рисунки. Нравится?       На листе бумаги был изображен высокий мускулистый мужчина в темных очках, у его ног лежал поверженный противник, а на костюме не было ни одного пятнышка. Даже симпатичной подружки не было рядом — неинтересно.       — Неплохо. Я бы сказал, идеально. Даже слишком.       — В смысле, слишком?       — Как обложка глянцевого журнала — красиво и без малейшего упрека. Смотришь на рисунок, и взгляду не за что зацепиться.       — И что же, это плохо? — ответ парня заинтересовал Юнги, и он с улыбкой разглядывал его, гадая, что тот скажет на этот раз.       — Когда все просто и понятно, скоро становится скучно. Хочется перевести взгляд на что-нибудь другое, и через мгновение уже забываешь, на что смотрел до этого. Не то, что «Мальчик с Луны». Я на него смотрел каждую ночь перед сном и не уставал. Каждый раз находил что-то новое и даже… что-то общее с собой.       — Общее? Значит, думаешь, он похож на тебя? Мальчик с Луны.       Чонгук мгновенно покраснел, чувствуя на себе пристальный взгляд художника.       — Нет, я не уверен. Просто ваша картина — то, во что можно поверить. Посочувствовать. А искусство может называться искусством, только если вызывает чувства, я так считаю.       — Что же, ты прав. Все эти рисунки — полное дерьмо. Но, как показывает статистика, дерьмо сегодня в моде.       — Тогда зачем Вы продолжаете рисовать это, раз вам так не нравится?       Художник призадумался.       — И правда, зачем? Чтобы выжить? Но так уж ли это надо? — Мин замолчал ненадолго, глядя на трещину на потолке, будто надеясь увидеть там ответ. Гук тоже уставился на нее. — Знаешь, человек устроен так, что даже на краю света, не имея ничего, все равно будет цепляться за жизнь из последних сил. За жизнь, пусть она и ничего не стоит. Даже такой человек, как я, хочет жить, верить, что однажды все может измениться. Правильно говорят, надежда умирает последней. И она же нас убивает.       — Вы сказали, «такой человек, как я». Что это значит? — спросил Чонгук и тут же пожалел об этом.       Юнги, взгляд которого до этого был каким-то мечтательным, далеким от всех проблем и несчастий на земле, словно глядящий на ту со стороны, с вопросом Гуки вдруг напрягся, как еж, показавший колючки перед лицом опасности — глаза точно подернулись пеленой безразличия и раздражения, а плечи согнулись от усталости.       — Может, когда-нибудь ты сам поймешь и захочешь сбежать. И поступишь правильно, — ответил Мин, отвернувшись к столу. — А теперь тебе пора идти, мне к завтрашнему дню надо заказ закончить.       Начался второй семестр в университете, и Чонгук, как прежде, ходил на лекции, допоздна засиживался в библиотеке, посещал спортзал. Казалось, все шло своим чередом. Долгожданное знакомство с художником не привнесло никаких изменений в жизнь макнэ. Лишь странное покалывающее чувство, похожее на волнение, теперь всегда сопровождало его. Он постоянно торопился поскорее закончить с уроками, чтобы на выходных зайти в гости к художнику, учился усердно, боясь потерять стипендию, потому что на нее он мог купить новому другу горячий кофе, ведь на улице холодно: Юнги несмотря на то, что был старше, абсолютно безответственно относился к своему здоровью. У Гука появился кто-то, о ком он мог заботиться. И хоть этот «кто-то» принимал заботу нехотя, ворча, и, мягко говоря, был не очень хорошим собеседником, Чонгука это не волновало. Каждый раз возвращаясь от художника, опустошенный и обманутый собственными надеждами, он быстро отходил и на следующий день с неизменным трепетом ждал следующей встречи. И надеялся, что тот, к кому он так спешит, тоже ждет его.       Юнги всегда встречал его своим неизменным: «Снова ты?» и легкой призрачной улыбкой, которая, скорее, была отражением улыбки Чонгука, чем существовала по-настоящему. Но младшему очень хотелось верить, что это он был ее причиной.       В один из дней, спустя месяц после их знакомства, Чон принес автоматический спрей-освежитель воздуха, чтобы художник мог теперь запирать двери и окна, мотивируя это тем, что и сам замерз сидеть в «ледяной хижине» Юнги. Последний поворчал, мол, «а кто тебя просил здесь сидеть», но подарок принял с удовольствием. Теперь в комнате было не так холодно, и парни раздевались до футболок. Мин перешел рисовать на пол, раскидав по комнате бумажки, которые Гук подбирал и выстраивал в логическом порядке. Частенько они обсуждали сюжет комиксов, которые рисовал Юнги, и так как те не блистали гениальностью, сами придумывали новые истории. Эти двое могли часами говорить о немыслимых и абсурдных вещах, противоречащих всем законам логики, но им было все равно: они заражались идеями, поджигая азарт дискуссиями до тех пор, пока те не превращались в пепел и из них, словно феникс, не возрождались новые. Тогда Юнги и Чонгук снова пускались в воображаемые приключения, где их никто не мог остановить, где они были счастливы.       — У тебя интересные сюжеты, — однажды сказал Юнги, после очередного «путешествия». Он сидел на полу, прислонившись к стене, в окружении собственных рисунков, про которые совсем забыл, используя те, как подставку для кофе, который принес Чонгук. — Тебе надо писать книги.       Младший развалился на диване, с глупой улыбкой уставившись в потолок. Он был похож на подростка, впервые поцеловавшего девушку и от радости напившегося. Только вместо алкоголя был кофе, а вместо поцелуя — разговоры с Юнги, которые действовали сильнее любых наркотиков. Лицо макнэ раскраснелось от возбуждения и восторга, с которым он только что говорил. А еще от слов художника, похвалившего его.       — Я никогда не пробовал писать рассказы, — признался Чонгук, все еще улыбаясь.       — У тебя есть мечта?       — Ну, — макнэ призадумался, — она вроде исполнилась. Не совсем мечта, скорее, цель — школу закончить, в университет поступить. Следующая цель — закончить университет и найти работу. Хорошую, разумеется.       — Разумеется, — на автомате повторил Юнги, о чем-то задумавшись. Потом добавил. — И что же, ты, должно быть, счастлив сейчас?       — Да нет, — признался Чонгук. — Ничего особенного.       — Что, прям совсем? — Мин поднял любопытный взгляд, в котором явно читалось удивление. — Ничего не чувствуешь?       — Ничего, — ответил Гук и почувствовал ком в горле: наверно, от долгого разговора в горле пересохло.       — Тогда может это и не твоя мечта, — предположил Юнги, снова облокачивась об стену, — а свою ты еще не нашел?       — Может быть.       Гук повернулся набок, устремив взгляд на Юнги. Тот сидел, опустив голову и с усмешкой разглядывая свои работы. В футболке с короткими рукавами были хорошо видны его тонкие и бледные руки, хрупкие длинные пальцы с торчащими костяшками. Руки, предназначенные для чего-то большего, чем подражанию дешевым комиксам. Руки, нарисовавшие «Мальчика на Луне». Те, что Чонгук видел во сне, где они творили новые чудеса на полотне. Макнэ сел на диване, поправил сбившуюся рубашку и сделал серьезное лицо. Настал момент для вопроса, который он давно хотел задать.       — Почему ты перестал рисовать?       На мгновение Гуку показалось, что глаза старшего сверкнули странным блеском, как если бы в них отразилась свеча. Но в комнате горела лишь обыкновенная лампа на потолке, и даже дневной свет не проникал сквозь плотные темные занавески, к которым художник в последнее время испытывал слабость. Затем Юнги тяжело вздохнул, закрыв глаза, пока Чонгук не смог разглядеть в них что-то еще.       — Люди не всегда могут делать то, что хотят. Кажется, будто на этом и строится весь наш мир,— устало проговорил Мин, наконец, все так же с закрытыми глазами, — а стоит кому-то стать слишком счастливым, и система полетит к чертям.       — Значит, это ты так беспокоишься за наш мир? — спросил Чонгук.       Юнги ничего не ответил.       Их встречи продолжались. Телевизора у Мина не было, компьютера и подавно. Единственный гаджет во всем доме — потрепанный, не самой новой модели мобильный телефон, для связи с работодателями, ну и в крайних случаях, с друзьями. Например, если от звонка не зависит твоя жизнь — то можешь и не звонить, по другому, менее важному поводу Юнги не будет с тобой говорить. Поэтому, оказываясь в доме у художника, Чонгук точно отгораживался от всего мира. Ни интернета, ни радио, никакой связи с реальностью. Только музыка непрерывно льется, смешиваясь с сигаретным дымом. И если играет Green Day «Boulevard of Broken Dreams», кажется, будто и правда ступаешь по запыленной дороге: ноги отяжелели от грубых сапог с прилипшей на них грязью, а над головой припекает солнце, жаркое, но спрятавшееся в тумане – свет совсем слабый, точно поднявшийся от твоих шагов серый песок заслоняет его. Когда звучит Hyokoh «Wing wing», в ушах застывает трепет крыльев мух, которые начинают ползать по стенам, выстраиваясь в стройные ряды, и от них невозможно оторвать взгляд, в голове всплывает ассоциация странного сходства этих крылатых насекомых и человека. И не менее странная зависть. Композицию Tablo «Expiration Date» Чонгук узнает с первых секунд — слишком часто ее включает художник. И, точно по мановению волшебной палочки, проваливаешься в мир, полный пустоты. Перед глазами: голые стены, безлюдные улицы, машины со слепо вытаращенными и блестящими на солнце стеклами передвигаются по городу сами по себе, без хозяев, качели на детской площадке продолжают ритмично покачиваться — весь этот серый и беззвучный мир кричит и плачет, как дань памяти тому, чего никогда не было.       Диск заканчивался, недовольно жужжа и требуя его перевернуть, но слушатели словно оцепеневали. Только когда музыка переставала играть и дым над головой рассеивался, приходило осознание: ты здесь, все еще живешь. В настоящем реальном мире, где нет вышагивающих в строю на потолке мух, солнце скрыто за уносящимися в небеса высокими небоскребами, а города полны людей. И не знаешь, что чувствовать, облегчение или разочарование.       — Хен, — однажды спросил макнэ Юнги, — почему ты постоянно слушаешь эту песню?       Конечно же, он имел ввиду песню Табло. От нее точно добровольно заколачиваешь себя в гроб и покрываешься паутиной. Такое было ощущение у Чонгука.       — Ты когда-нибудь бывал в театре? — ответил вопросом на вопрос страший.       — Ну, да. Нас в приюте водили однажды.       — А когда-нибудь открывал книгу, чтобы потом закрыть? Было такое, что она не вызывала интереса ее прочесть? То же самое с фильмом.       — Я не понимаю... — начал Чон, но Юнги невозмутимо продолжил:       — Когда сеанс заканчивается, зрители встают со своих мест и покидают театр. Ты когда-нибудь видел театр в это самое время? Двери нараспашку, внутри еще звенит отголосок шума недавней толпы, их смех, аплодисменты. Но внутри пусто.       — Но завтра придут еще люди, — возразил младший, плохо соображая, о чем толкует художник. — Театр откроется снова, и внутри снова будет оживленно.       — В том-то и дело, — подтвердил Юнги, — завтра придут другие. Они другие каждый новый день, в том-то и дело. Переживать это каждый раз. Не кажется ли тебе это похожим на человеческую жизнь? А книги, представь, сколько сил было вложено в их создание, а они, может, даже никогда и не предстанут перед этим миром. Или предстанут, но их никто не оценит. Когда-нибудь наши жизни тоже станут историями. Ты не думал о том, что может случиться так, что их никто не захочет прочитать?       Чонгук ничего не ответил. История может быть прочитана только тогда, когда она написана. И он решил писать.       Чонгук приходил все чаще, не только в выходные. Теперь подмечая все мелочи, запахи, цвета, ощущения. Искал нужные слова и молча улыбался себе под нос, когда в голове строчкой за строчкой рождалась история о человеке, который изменил его жизнь. И он был бы абсолютно счастлив так и провести всю жизнь: сидя подле Юнги и запечатлевая все в своей памяти, чтобы потом кто-нибудь это обязательно прочитал. Это было бы тихое и уединенное сосуществование вместе с Юнги, если бы в их жизнь не врывались они — друзья хена.       Кроме Тэхена и Намджуна, которых Чон видел раньше, у Мина часто появлялись еще двое парней — Пак Чимин и Чон Хосок. Невысокий с крепким телосложением и пухлыми губами Пак был одногодкой Тэхена и таким же болтуном, как и Ким. Постоянно откидывал длинную красную челку со лба и пытался убедить Чонгука, что это его настоящий цвет волос. Он вызывал впечатление популярного парня, этакого плейбоя, но по натуре он был простой и дружелюбный. С первых минут знакомства он проявил интерес к Гуку, восхищенно оглядев его с ног до головы, и отметил, что «новенький высокий и очень красивый» — так и сказал, а после всячески опекал и заботился. Чимин был полная противоположность Юнги. И еще почему-то у него, при всей его привлекательной внешности и харизме, была заниженная самооценка, которую тот тщательно скрывал. Но Чонгук не мог не заметить, как парень с завистью посматривает на него, то ли из-за роста, то ли еще из-за чего, а еще жутко стесняется своего высокого голоса и даже места обучения.       — Да так, учусь кое-где, — ответил Пак, когда Гук спросил, чем тот занимается. — Неважное такое место, ты наверно и не знаешь тот университет. Да что там, я и сам не знал, когда поступал.       Пока Чимин смущенно пытался перевести тему разговора, Чонгук переключился на другого. Хосок был одного возраста с Намджуном, и хотя не обладал такой яркой внешностью, как его друзья, в нем чувствовалось природное очарование и странная притягательная сила. За его громким смехом и шутками читались остроумие и проницательность, а взгляд, несмотря на постоянные улыбки, оставался внимательным и, казалось, успевал заметить все, что ускользало от взглядов других: жесты, мимику, малейшие изменение в настроении компании. И если что-то было не так, он с неизменной улыбкой спасал ситуацию: вклинивался, когда это было нужно, переводил разговор в безопасное русло и успевал оставаться одинаково внимательным ко всем присутствующим. Как сказал позже Тэхен, Хосок был своего рода Надеждой компании, к которой мог обратиться каждый, и потому его прозвали Хоупи. В этом Чонгук смог убедиться сразу же, заметив подбадривающие улыбки и многозначительные взгляды нового хена. Тот, в отличие от Чимина, не стеснялся говорить о себе. Хосок учился на журналиста в одном из небольших государственных университетов — дальше в подробности никто вдаваться не стал. Оба новых лица, невероятно шумные и активные, странно сочетались друг с другом. Чимин начинал говорить фразу, а Хоуп подхватывал ее на ходу, и оба даже не замечали удивительной слаженности между собой.       Но что больше всего поражало макнэ, это странная и необъяснимая никакими разумными доводами дружба этих пятерых парней — совершенно разные, словно каждый со своей планеты. Круг их интересов едва ли пересекался, а взгляды на жизнь, можно сказать, вообще были противоположны. Чонгук не понимал, почему Юнги — упрямый, ворчливый и спокойный Юнги — терпит весь шум и выходки взбалмошных друзей. И еще больше его интересовало, как эти парни стали друзьями. В том, что это так, у Гука не оставалось сомнений: он замечал, с приходом друзей на лице художника помимо раздражения и еще большей усталости, появлялась и улыбка, расслабленная, тихая и искренняя. Она время от времени играла на его губах, словно тот старался ее спрятать. Чтобы потом доставать, вспоминая.       С новыми знакомыми появилось и новое, доселе неизвестное чувство. Глядя, как Юнги подолгу разговаривает с Намджуном, маяча темным силуэтом за стеклом на балконе, или смеется над нелепыми шутками Тэхена, качая головой; когда Чимин делится с ним своей едой, а Хосок, шутя, пытается кормить того из ложечки — Чонгук неожиданно окаменевал, и настроение его резко снижалось до нулевой отметки. Будто внутри образовывалась черная дыра, которая засасывала в себя все положительное, случившееся за день, освещенное улыбкой Юнги, обращенной не к нему; а в голове отчаянно стучало молотком: «Мое!». Но едва взгляд Мина становился хоть сколько-нибудь подозрительным, Гук тут же стушевывался: нельзя, чтобы Юнги узнал его мысли. Ведь, в конце концов, это всего лишь мысли, а между ними есть что-то поважнее: то, что почти можно назвать дружбой. И хотя Юнги друг так себе, все же не очень-то хотелось его терять, ведь он был у Чонгука первый — друг, конечно же. Но стоит только старшему показаться, что кто-то пытается посягнуть на его свободу, — он тут же сбежит, это Чонгук понял давно.       Однако чем больше макнэ наблюдал за происходящим, тем более успокаивался. Когда парни входили в квартиру, художник тут же откладывал в сторону карандаш и начинал разговаривать с ним, улыбался их шуткам, иногда ворчал. И, казалось, все потому, что очень ждал их прихода, так, что работал без перерывов. И только после Чонгук осознал, что все было совсем наоборот. С друзьями Юнги выглядел расслабленным, даже почти счастливым, но чуточку фальшивым. Потому что когда дверь закрывалась за ними и он оставался наедине с Гуком, они вдвоем делали то, что художник не мог позволить себе с друзьями. Они молчали. И в этом молчании можно было услышать гораздо больше. Тишина поглощала пространство невыносимо долго, так, что за это время можно было бы позабыть, как говорить. А потом их прорывало, словно две дамбы. Они могли говорить часы и сутки напролет — так же, как и молчать. О чем-то абсолютно бессмысленном, но очень важном для них обоих. И только при Чонгуке Юнги мог рисовать. Почему? Вряд ли сам художник смог бы ответить на этот вопрос. Но с тех пор так и повелось: Юнги рисует, а Чонгук рядом. Всегда.