Путешествие Мальчика с Луны

      Незаметно и очень умело выдавая себя за зиму, наступила весна. Воздух наполнился свежестью, почки на еще голых деревьях раздулись так, будто еще чуть-чуть и они лопнут с резких хлопком, рассыпаясь сотнями ароматных листочков насыщенно зеленого цвета, снова закрывая вид на соседние окна, так что спокойно можно будет ходить голышом по квартире. Брызги слякоти от проезжающих машин взлетали вверх по дороге, явно соревнуясь, кто выше, и напоминая прохожим о смене времени года. Но даже если бы одна из таких машин окатила Чонгука с головой, тот вряд ли бы задумался над тем, что уже весна, скоро конец учебного года и вообще — едва ли почувствовал хоть какое-то изменение в окружающем его мире.       Прошло почти два месяца c его знакомства с художником. И, как он сам себе признавался в своем дневнике, «...никогда прежде время не текло настолько быстро, приятно и полезно. В той самой комнате, стены которой насквозь пропахли краской и сигаретами, время останавливается, сгущается, растягивается и, кажется, даже течет в обратном направлении. Точно смешанные вода и бензин, две разные галактики – моя и Юнги – слились, изменяя структуру друг друга и нарушая баланс прежнего существования... ». А «прежнее существование», как выражался Чон, и вовсе переставало существовать – по крайней мере, для младшего. Время, останавливавшее свой ход за ночными посиделками с Юнги, теперь вовсе исчезло, стерлось в сознании Чонгука.       Дни шли один за другим, мучительно долго растягиваясь до желанных встреч по выходным. Листы календаря сменялись, не неся за собой никакого значения. Или разве что самое мелочное, легкомысленное, ненужное и совсем неинтересное, которое Чонгук обходил стороной. Занятия в университете все так же шли своим чередом, стремясь к концу года – кульминационному моменту, с приближением которого Чонгук все больше терял желание и всякую заинтересованность в учебе. Лекции, которые всего два месяца назад он с жадностью слушал, ловя каждое слово, сейчас пролетали мимо него, словно он был прозрачной непробиваемой стеной. И он как бы глядел на них со стороны, слушая вполуха, удивлялся их нелепости и тому, как сам слепо и безропотно верил в эту систему, насколько поверхностно мыслил. Диаграммы купли и продажи, расчеты прибыли, убытков, издержек – на этом, казалось, и строился весь его мир до встречи с Юнги и другого не существовало.       Единственное, что занимало его мысли тогда, кроме поисков художника, – это то, как выжить в этом мире. Чонгук стремился стать лучшим, сильным, зарабатывать много денег и иметь возможность жить так, как некоторые только мечтают. Как и сам он мечтал раньше. Но после встречи с Мином все его прежние ценности обмельчали и предстали в истинном обличье: дорогие машины оказались грудой металлолома, испускающей ядовитый газ; деньги и то, с каким безумием люди гонятся за ними, пугали и вызывали отвращение, экономика страны, некогда восхищавшая и казавшаяся неприступной крепостью, сейчас была для Чонгука кузницей по выработке роботов, помогающих государству в обворовывании простого народа – причем официальными, государственно-одобренными методами. И все это при том, что они ни разу с Юнги не заговаривали на темы, хоть как-то с этим связанные — да и старший едва ли знал название университета макнэ. Проведя друг с другом столько времени вместе, они не знали друг о друге почти ничего — в стандартном представлении этого слова. Вопрос о возрасте для удобства общения был задан, но ответ наверняка оба в скором времени позабыли. Работа/учеба, семья, средний школьный бал, количество денег в кармане или любимая марка одежды — все это не имело значения для них. Спроси у Чонгука, о чем они говорят с Юнги, и он не сможет вспомнить. Потому что тем, которые они затронули в своих разговорах, было бесчисленное множество, а конкретной и назвать нельзя — они как бы говорили обо всем и ни о чем сразу. Об отвлеченных понятиях, не затрагивающих личности. Но при этом они ни разу не чувствовали неловкости или скуки друг с другом. Чон и сам удивлялся, как такое возможно.       Сидя на лекции, он дырявил взглядом пустой лист тетради и глупо улыбался, вспоминая последнюю встречу с художником, повторял особо запомнившиеся фразы хена и, прийдя к какой-то мысли, откладывал в голове, чтобы обсудить ее позже. Все его время теперь было занято мыслями о Юнги: какие шторы купить домой, чтобы художнику они понравились, не забыть прочитать книгу, которую он порекомендовал, принести свою коллекцию дисков и дать оценить, послушать ее вместе. Занимаясь в тренажерном зале, он забывался в своих фантазиях, доводил себя до изнеможения, так что на следующий день не смог встать с кровати. Лежал, улыбаясь «Мальчику на Луне», висящему над головой, пока новый сосед по комнате, Ким Сокджин, ворчал и хлопотал возле него.       Жизнь свелась к двум вещам: выходные с Юнги и оставшиеся дни без, которые проходили в ожидании первых. Каждый раз возвращаясь в общежитие из дома художника, Чонгук будто спускался с космического корабля, где сила притяжения отсутствовала, а мир перевернут верх тормашками и непрерывно вращается. Кружилась голова, внутри становилось пусто. Это состояние можно сравнить с состоянием ученого, которому вдруг открыли все ответы на вопросы Вселенной, мгновение он знал все, видел и чувствовал, понимал весь мир, а после — выключали свет, оставляя его наедине с впечатлениями и воспоминаниями – теми, что уцелели. И макнэ каждый раз после встречи с Юнги бросало в холодный пот, казалось, весь вечер ушел из памяти, сохраняясь лишь размытыми пятнами, смутными образами и обрывками фраз, так что хотелось бросить назад, ворваться в ту дверь под номером 43 и спросить: «А что ты тогда на это сказал?...».       И единственным способом сохранить все это, было методичное записывание. Чонгук брался за ручку с тетрадью как за спасительный круг, надеясь, что те не дадут ему утонуть в пучине собственных мыслей. Писал он много и жадно, точно задыхался от избытка невысказанных слов и обуреваемых чувств. Чтобы точно передать ту атмосферу, в которой обитал Юнги, Чону тщательно подбирал каждое слово. Со временем его заметки стали более живыми и яркими. Чонгук, точно сам становился художником, только рисовал он буквами, которые сливаясь в слова окрашивались в самые разные цвета. Любой прочитавший исписанные Чонгуком страницы моментально очутился бы в той комнате, ощутил еще не до конца выветрившийся запах краски с примесью ароматов свечей. Услышал бы ту же музыку, что и они тогда, телом ощутил тепло от солнца, ярко светящего из окна, почувствовал на губах горький привкус остывшего кофе, а после так же бы мучился от странного опустошения внутри, разъедавшего сознания и мешающего думать. И, как Чонгук изнемогал от ожидания новой встречи с Юнги, так и читатель бы жаждал еще хоть одной строчки.       Но увы, ни одна из этих строк не была прочитана никем, кроме своего же автора. Никому больше она и не попала на глаза, тщательно оберегаемая. И Чона это вовсе не волновало, он словно и не отдавал себе отчета в том, что делает. Для него писательство было спасением, единственным избавлением от той бури по имени «Юнги», что выворачивала его душа. Поставив размашистую точку в конце последнего предложения, он бессильно откидывался на спинку стула, устремляя взгляд в звездное небо за окном, как и Мальчик на Луне, и ждал, пока ночь заберет все беспокойство и позволит заснуть.       Это поведение, конечно же, не могло остаться незамеченным для окружающих Чонгука. Кто-то списывал все на волнение из-за приближающихся экзаменов, кто-то лукаво предполагал, что причиной тому стала девушка. Но первокурсника не видели ни гуляющим на свидании, ни сидящим в библиотеке, и стали подозревать, задавать вопросы, куда он девается каждые выходные. Не то чтобы кому-то было до этого дело. Просто люди не переносят, когда кто-то выбивается из толпы и ведет себя странно. А Чонгук, общающийся только с Юнги да с соседом, временами подрывался вписаться в чью-то компанию. Одиночество иногда приедается, смотришь наружу, а там большой мир, красивый, люди громко смеются и радуются чему-то, и невольно думается, а почему я не могу стать частью этого мира, так же радоваться и смеяться, любить, – и ты выходишь на поиски своего счастья в толпу. А оказываясь в компании людей, не понимаешь, чего они смеются, кричат, и задаешься вопросом: «Это ли жизнь?». Не найдя ответа, тенью стоишь, пытаясь прочитать в лицах хоть какие-то намеки, подсказки, настоящее ли все это, или бежишь далеко, без оглядки, чтобы потом, вернувшись в свой мир, в тысячный раз прийти к одной мысли, что только здесь ты и этот мир настоящие. Но человеку периодически надо в этом убеждаться. Потому что хочется, иногда хочется почувствовать себя частью чего-то большего и стать как все, думать только том, что произносится вслух, и ни о чем больше.       Именно преследуемый этим желанием Чонгук согласился на дружескую посиделку с одногруппникамм. На выходных. А это означало, он пропустит бесценную встречу с художником. Скрипя сердцем и предварительно предупредив Юнги (который только равнодушно пожал плечами, чем сильно обидел макнэ), он пошел в бар.       Циферблат настенных часов в форме лягушки тихонько отсчитывал все ускользающие в пустоту секунды, минуты. Шел десятый час. Юнги никак не мог сосредоточиться на лежащем перед ним рисунке: подружка супергероя с тряпочкой на теле вместо одежды снова попала в передрягу и ждала, когда возлюбленный ее спасет, но руки художника не слушались, и герой получался совсем не похожим на себя. Странно, думал Мин. Ведь он рисовал этого героя давно и в самых разных позах, но именно сегодня почему-то не выходит. Разозлившись, художник решил оставить это занятие на потом.       — Ничего, подождешь еще, крошка, — объявил он пленнице, а та лишь воззрилась на него пустым и еще бесцветным взглядом. Неудовлетворенный ответом он встал, потянулся и с щелчком открыл банку холодного кофе. Запрокинув голову и жадно глотая напиток, он невольно бросил взгляд на часы. Зелено-желтая лягушка, выпучив глаза, смотрела на него. Криво повешенная, она точно наклонилась, искоса наблюдая за хозяином квартиры и насмехаясь. Это Чонгук ее так повесил. Он же ее и купил, потому что всегда засиживался допоздна в гостях у старшего и не успевал вернуться до закрытия общежития. Пару раз ему даже пришлось ночевать в гостинице возле университета, а за частое отсутствие в комнате уже грозились выселить.       — Идиот, — буркнул Юнги ни в чем неповинной лягушке.       Он присел на полу, упершись спиной в диван. Под руки попалась какая-то книжка. «Кафка на пляже». Ее читал Чонгук всю прошлую неделю, точнее, пытался, так как закладка в книге так и осталась на тринадцатой странице. Мин улыбнулся. Сразу представил этого непоседливого ребенка, который весь извертелся и продавил диван, пока хмурил брови, глядя в книгу. Его взгляд то блуждал по комнате, то снова возвращался к раскрытой странице, ничего не видя перед собой. А когда старший поворачивался в его сторону, макнэ старательно принимал вид увлеченного чтением человека. «Он все-таки еще не дорос для этой книги», — вздохнул Юнги и открыл книгу где-то посередине и принялся читать.       «Судьба иногда похожа на песчаную бурю, которая все время меняет направление. Хочешь спастись от нее — она тут же за тобой. Ты в другую сторону — она туда же. И так раз за разом, словно ты на рассвете втянулся в зловещую пляску с богом смерти. А все потому, что эта буря — не то чужое, что прилетело откуда-то издалека. А ты сам». Художник задумался. Это буря. Она принесла в своих песках Чон Чонгука.       Хочешь спастись от нее — она тут же за тобой. Ты в другую сторону — она туда же. Неизбежность. Юнги пытался бороться, но не вышло. А все потому, что эта буря — не то чужое, что прилетело откуда-то издалека. А ты сам. Ты сам. Сопротивляться бесполезно. Юнги сам позволил Чонгуку войти в свою жизнь, сам привлек его, хоть и неосознанно. И теперь обоим придется нести ответственность до конца. Придя к такому выводу, Мин задумался, о чем бы думал Чонгук, скользя по этим строчкам. ...       О чем вообще думал Чонгук? Все время. Каждый раз, когда приходил сюда, пока здесь находился. Когда впервые подошел к нему на выставке и захотел купить картину. Что было спрятано в его голове под покровом угольных волос? Художник снова поднял взгляд на часы. Девять тридцать. Уже поздно. За окном совсем стемнело, а некоторые молодые люди только начинают свой день. Выползают из домов, щурясь от света ярких неоновых вывесок, и сверкают широкими в тридцать два зуба улыбками, распространяя в воздухе запах хереса. Молодые и энергичные. Стремятся в будущее, мчатся не думая, готовые броситься в океан жизни с головой, совсем как чайки, ныряющие в море за своей добычей. Отчаянные и смелые, пока не встретятся с хищниками, что затаились под водой. Но о них пока никто не думает, и не надо. Зачем думать о проблемах, когда их еще нет? Появятся — тогда и надо думать. А пока надо просто жить.       Это было правильно. И то, что Чонгук сейчас с друзьями, забавляется, отдыхает — тоже правильно. Он должен проводить время со своими ровесниками, учиться в университете, по выходным ходить в игральный зал, завести отношения и жить нормальной жизнью. То, с кем человек проводит время, оказывает большое влияние. Слишком, порой пугающе большое. Так, что после уже не можешь провести границы между тем, где заканчивается он, или она, и начинаешься ты. И не рассудишь, хорошо ли это или плохо. Это похоже на безумие, правда? А некоторые называют это любовью.       Юнги обнаружил закатившийся за диван карандаш и, ни о чем не думая, принялся чертить что-то на внутренней стороне задней корочки. Сначала на бумаге начала проявляться фигурка человека, то ли парня, то ли девушки. Хрупкая, точно качаемая на ветру от слегка подрагивающей руки художника. Вот стали виднеться волосы, не длинные, но и не короткие, – такие, что могли закрыть лицо – чуть лохматые, с каждым штрихом становившиеся все темнее. Мин расслабленно водил рукой по воздуху, колдуя карандашом. Легкая улыбка осветила его лицо, и парень стал на мгновение почти счастлив, как неожиданный и громкий звонок в дверь вернул его из состояния блаженства, заставив подскочить на месте. Юнги быстро засунул книгу с рисунком под диван и, припоминая все ругательства, какие помнил, пошел поглядеть на незваного в такой поздний час гостя.       Резко распахнул дверь, сверкая глазами, и на мгновение опешил. Там стоял Чонгук. В белой слегка помятой рубашке, с растегнутыми первыми двумя пуговицами, которые чуть оголяли красивые ключицы, в черных зауженных штанах и кожаной куртке. Щеки покрыты румянцем, волосы влажные от пота и немного взлохмаченные, но еще сохранившие укладку. Он улыбнулся, но как-то по-хозяйски, как будто говоря: «Вот он я, пришел, принимай».       — Не впустишь? — макнэ заговорил первым. — Если честно, я очень устал.       Только сейчас Юнги заметил чуть нахмуренные брови и несколько измученный взгляд. Молча отступил в сторону, пропуская внутрь. Чонгук сел на диван, откинулся назад и закрыл глаза.       — Что-то случилось? — осторожно спросил Юнги и сам на себя разозлился: он чувствовал себя родителем, встречающим дитя после первой пьянки. Но то, что Чон был трезв, настораживало и успокаивало одновременно.       — Просто стало скучно, и я ушел, — Чонгук пожал плечами.        — Раз так, мог бы сразу в общежитие возвращаться и там отсыпаться, — проворчал Юнги, в душе радуясь, что ничего серьезного, ведь он ожидал услышать рассказ о какой-нибудь передряге или сопливую историю о бросившей его девушке. Он сел рядом и протянул гостю банку с кофе. — Скоро время закрытия.       — Знаю, — ответил младший, принимая кофе. — Но мне почему-то захотелось прийти. Не против, если я у тебя переночую?       — Здесь негде спать.       — Я могу на полу.       Юнги ничего не ответил. Смотрел на Чонгука, который, чуть ссутулившись, продолжал молча пить кофе и смотреть в противоположную стену. Иногда он устало потирал глаза, болтал банку в руке, проверяя, сколько в ней осталось содержимого.       — Знаешь, что? — вдруг четко и строго произнес Мин, привлекая внимание дернувшегося от неожиданности Чонгука. — Ты либо рассказываешь, либо валишь отсюда. Не фиг пялиться в стену.       Макнэ моргнул несколько раз расширившимися от удивления глазами, но ничего не сказал. Снова отпил кофе, облизнул губы. Юнги терпеливо ждал. Наконец, Чонгук заговорил:       — У тебя бывает такое чувство: устаешь внезапно, будто все силы выкачали. Все, не осталось ничего, ты сделал все, что мог. И ничего делать не хочется, даже пальцем пошевелить. Не можешь ни думать, ни говорить. И не слышишь ничего — будто радиоприемник барахлит. И даже не барахлит, а сломался. Нет больше сигнала. Вот так кажется и люди иногда ломаются.       — Это ты очень точно описал, — художник чуть улыбнулся уголками губ. — И что же, ты чувствуешь, что сейчас сломался?       — Да. Нет. Я не знаю, — младший запрокинул голову, устремив взгляд в потолок, будто там могли заваляться подходящие слова. — Все вроде как прежде. А внутри очень пусто.       — Если снаружи ничего не изменилось, значит — изменилось внутри. Там и надо искать ответ. А вообще, так бывает, когда слишком много думаешь.       — Значит, я слишком много думаю? — повторил Чонгук, переводя взгляд с потока на Юнги. Тот, криво усмехнувшись, ответил:       — До сегодняшнего дня я считал, что ты вообще не думаешь.       Макнэ недовольно цокнул языком, но не смог сдержать улыбки. Мин пересел за стол, расставляя разбросанные там рисунки. Он подумал уже, что тема закрыта, как через несколько минут снова раздался голос младшего:       — Я ушел, потому что мне было скучно. Я знал, что мне будет скучно, но все равно пошел. Знал, что не понравится, но надеялся...       — Что в этот раз все будет по-другому, да? — подхватил Юнги, на мгновение оборачиваясь с легкой улыбкой. — Так всегда.       — Если честно, я не понимаю, что со мной не так. То есть, как таковой проблемы нет. Со мной хотят общаться люди, у меня есть так называемые друзья, и вроде все в порядке. Они, кажется, чувствуют себя хорошо в моем обществе. А я нет. Я ни разу за свою жизнь не почувствовал, что хочу остаться где-то, с кем-то, что мне будет страшно потерять что-то. Столько людей приходило и уходило, а я не чувствовал ничего! Но я ведь хочу! Хочу на мгновение почувствовать то же, что и они, смеяться над шутками без задних мыслей. Так хочу к чему-то принадлежать.       Юнги молчал, чувствуя: речь не закончена. Старался сохранить спокойствие и подавить улыбку: уж слишком много из того, что произнес Чонгук, ему было знакомо.       — Каждый раз, оказываясь в новом обществе, я надеюсь, говорю себе: «Это оно». Вот то общество, те люди, с которыми у меня все получится. Привязаться, найти друзей. Таких, которых бы хотелось впустить в свою жизнь. До самого конца, понимаешь? Каждый раз я убеждаю себя в этом, пытаюсь завязать знакомства, произвести впечатление. И знаешь, это проще простого. Людям так и хочется с кем-то поговорить, выболтать чьи-то секреты. Такое впечатление, что дружба им за тем, чтобы только было с кем сходить в кино. То есть, я поражаюсь, насколько быстро, без разбора люди цепляются друг за друга, и то, с какой легкостью отпускают, находят замену. Может, я чего-то не понимаю в этом мире. Но если это и называется «дружбой», если это большее, на что способен человек в отношениях с другими человеком, то я прихожу к мысли, что быть одному вовсе неплохо.       Высказавшись, Чон стал выглядеть чуточку лучше. Спина выпрямилась, взгляд стал увереннее и теперь устремился на старшего в поисках отклика. Юнги не торопился. Переставлял рисунки с места на место, хотя ничего на них не видел. Чонгук зачарованно, затаив дыхание, ждал ответа.       — Мы все, — прозвучал хрипловатый голос художника, раздающийся в тихой комнате, точно наставление богослужителя в храме, — мы все пытаемся найти идеальное общество для себя, верим, что где-то есть люди, способные понять и принять нас настолько, насколько мы и сами себя ни понять, ни принять не в силах. Люди, которые будут чувствовать мельчайшие изменения в нашем настроении, наши желания, разделят их с нами и скажут то, что мы хотим услышать. Но только такого не бывает. Мы все слишком разные для такой гармонии, каждый из нас сам по себе. И если тебе удается найти в жизни людей, общение с которым тебя утомляет меньше, чем с остальными, которые проявляют к тебе внимание – как могут, а не как хочешь ты, – и которые пытаются понять тебя — держись за них. Так крепко, как только можешь, будто от этого зависит твоя жизнь, и постарайся простить им их ошибки и невнимательность, которые, как тебе кажется, им свойственны. Ведь хотя бы то, что во всем мире, среди тысяч похожих людей они выбрали тебя, чтобы доверять свои страхи и сомнения, делиться мечтами и желаниями, а также слушать именно твою историю — это уже много стоит, и поэтому следует проявить терпение. Дружба — это не то, что дается просто так. Это не просто результат случайной встречи. Это огромная работа над собой и над отношениями, это уступки и жертвы. И даже если ты не единственный человек, кому твой друг открывает душу, не стоит ревновать. Ты один из, и это уже что-то. Это значит, что хотя бы один человек будет по тебе грустить, когда тебя не станет.       Чонгук ничего не говорил. Слова, что говорил Юнги, были ясны, как божий день, и все равно не укладывались в голове. Парню показалось, слишком много в ней было истины.       — Но это вовсе не значит, что надо цепляться за всех подряд, — наставлял старший. — Здесь тоже надо быть избирательным, и тут ты прав: порой лучше быть совсем одному, чем не с теми. А то, что тебя не понимают, это нормально. Вот возьми нас с ребятами. Словами не передать, как меня иногда раздражает эта шумная троица — Тэхен, Чимин и Хосок. Уверен, они тоже, бывает, обижаются на меня. Намджун наверняка считает, что я тут бредом занимаюсь, и я в свою очередь не понимаю некоторых его решений. Все люди вызывают друг у друга какие-то чувства, и отрицательные тоже. Это как химическая реакция: два компонента с разными свойствами смешали и почти всегда получается результат. Но и он отчасти зависит от того, как поведут себя компоненты, понимаешь?       — Ну, ты даешь, — только и ответил Чонгук, проводя рукой по волосам и широко улыбаясь. Впервые за весь вечер.