Путешествие Мальчика с Луны

      В начале второй недели марта наступил день рождения Юнги. Чонгук по-прежнему приходил к нему, ничего не подозревая, и только столкнувшись в один день с Тэхеном, который на ходу ему бросил: «В эти выходные едем на море, праздновать день рождения хена!» — узнал о прошедшем без его ведома празднике. Гук попытался вспомнить, что же делал девятого марта, и с грустью пришел к выводу, что даже не звонил и не писал Юнги в тот день. Он провел почти весь день в деканате, улаживая проблемы с документами, и даже ни разу не вспомнил о художнике. Вряд ли Юнги обиделся, но самому макнэ было неприятно. Он знал, каково это — проводить дни рождения в одиночестве, и потому не хотел, чтобы Юнги чувствовал то же. И пусть этот хен ведет себя так, словно его ничего не волнует, за безразличием порой может скрываться больше переживаний, чем пролитое море слез.       Кстати, о море. Чонгук там был лишь однажды, когда у детского дома был другой директор, который чаще вывозил ребят в свет и различные места отдыха, за что и получил перерасход и был снят с должности. Это было еще до встречи с Юнги, и маленький Чон мало что запомнил с того дня: лишь соленую-соленую воду, от которой щипало ранки на ногах, и морской воздух, разрывающий не привыкшие к концентрированной свежести легкие. Как назывался тот пляж он не помнил, и потому не мог сказать, едут они в то же место в этот раз или нет. Но он был счастлив, что едет туда с хеном. Хотел, чтобы мысли о море всегда напоминали ему Юнги. А воспоминания о Юнги всегда ассоциировались с морем. Спустя годы так и случится.       В воскресный полдень шумная компания выдвинулась в путь. Дорога была длинной. За окнами мелькали стройные деревья, верхушки которых терялись где-то в высоте; меж ними проглядывали полоски серого, затянутого тучами неба, напряженно съежившегося в ожидании бури. В воздухе витал запах паленых деревьев и приближающегося моря.       Юнги был спокоен и молчалив, и как-то по-особенному задумчив — так, по крайней мере, казалось Чонгуку. Заметили ли это остальные, младший не понял, и решил взять на себя ответственность и следить за этим непредсказуемым хеном. А тот смотрел в окно, чуть прищурив глаза, словно мысленно прокладывая им путь вперед, и делал это с такой сосредоточенностью, точно отпусти он взгляд на мгновение и машина сорвется с дороги. Впрочем, Юнги никто и не трогал, каждый был увлечен поездкой. Намджун сидел за рулем старого отцовского форда небесного цвета. Машина была объемная, и хотя на вид не самая красивая — местами поржавевшая и мятая, — она добродушно пыхтела под ними, гостеприимно предоставляя свои такие уютные и домашние сидения; Чонгук уверен, будь у нее руки, она бы тут же заключила их в объятия. И даже музыка, играющая в салоне, как-то соответствовала ее нраву — если представить, что у машины вообще бывает нрав. Этим веселым и душевным песенкам, надрывая связки, подпевал Хосок, возбужденно прыгающий на переднем сидении. Хихиканье Чимина было слышно с кузова машины, где на пару с ним ухахатывался Тэхен. Чонгук сидел рядом с Юнги и не знал, что делать: то ли сохранять молчаливую серьезность, как Мин, предаваясь думам и наслаждаясь видом скользящей навстречу дороги, или веселиться с остальными. Пока он колебался, за окном уже показаласть синева бескрайнего моря.       — У-хууу! — завопил с кузова Тэхен, поднимаясь на ноги и едва не падая.       От этого вопля Юнги наконец очнулся и повернул голову в сторону младшего, со стороны которого открывался вид на море. Художник даже не посмотрел на макнэ, глядя сквозь него, но Чонгук, внимательно следивший за хеном, не мог не заметить странный блеск, мелькнувший в его глазах, точно в тех на мгновение блеснула синева, переняв цвет моря, и губы едва заметно дрогнули в какой-то болезненной улыбке.       Когда колеса форда зашаркали по песку, Намджун остановился, развернувшись лобовым стеклом точно к морю. Все тотчас же повыскакивали, восхищенно вздыхая и охая. Чонгук вдохнул морской воздух: он был такой же свежий и разрывающий легкие. Ничего не изменилось. Он невольно заулыбался. Напряжение от дороги мигом спало, и он вдруг почувствовал: все правильно, в это самое время в этом месте — он должен быть здесь. И он здесь. Все встало на свои места. Еще много всего предстоит, но в одном он уверен — он на верном пути.       На берегу резко похолодало. Ветер дул, не переставая и, казалось, проникал под кожу, отстукивая мелодию на косточках — больно, до жалобного скрежета. Склонившись под его порывами, ребята в двойных свитерах дрожали и уже перестали предпринимать попытки вытащить наружу руки, чтобы сделать фотографию. Они сошли на пирс и кучкой остановились там, прижимаясь друг к другу. Несмотря на холод, никто не жаловался, сетуя, что лучше было бы сюда не ехать. Они не могли отвести взгляда от разворачивающегося у них на глазах сражения волн: изумрудная запрыгивала на темно-голубую, и обе растворялись в еще большей и могущественной серо-синей волне, взрываясь тысячами брызг, окаймленные белыми кружевами пены. Посиневшие от холода губы дрожали в улыбках, а глаза провожали летающих в небе чаек.       Желая согреться, ребята повыкидывали одеяла, которые натянули на себя с головой, и побежали вдоль побережья. Инициаторами игры стали, конечно же, Тэхен, Чимин и Хосок. Чонгук, уже не сдерживая себя, понесся с воплями им вдогонку, задыхаясь от холодного воздуха и смеха. Они улюлюкали и кричали, спотыкаясь о собственные ноги и норовя повалить друг друга в ледяную воду. Первыми объединились Чимин и Хосок, макнэ тоже принял сторону большинства, и втроем они помогли искупаться бедному Тэтэ. Промокший до нитки, он плевался водой и что есть мочи ругал друзей на чем свет стоит, согнувшись в три погибели. Друзья сначала испугались, а когда поняли, что тот смеется, от облегчения еще раз окунули его в воду. Следующей жертвой должен был стать Хосок, но вовремя появившийся Намджун заставил развеселившихся друзей сбавить обороты. Он принес им полотенца и велел возвращаться к машине, возле которой развел огонь. Начинало смеркаться. Небо окрасилось в оранжевый с серым тона, будто кто-то случайно пролил кофе на полотно. Смотрелось очень даже неплохо. Чайки улетели. На всем пляже никого кроме них не было.       А Юнги? Только тогда Чонгук заметил, что его нет среди хенов: Тэхен, замотав полотенцем голову, устроился у огня, отогреваясь, Чимин достал радио и настраивал антенну, а Хосок вызвался помочь Намджуну с мясом, что уже шкворчало на гриле.       — Где Юнги-хен? — спросил Чонгук.       — Сказал, пойдет прогуляться, — ответил Ким старший, не отвлекаясь от готовки. Чонгук машинально кивнул, да так и застыл с термосом в руке.       Взгляд его упирался в темнеющий горизонт, где вздымались и опускались волны, которые уже было не отличить от неба, лишь всплески и брызги говорили о его существовании. Чонгук постоял с мгновение, затем неловко сделал несколько шагов от лагеря к чернеющему вдали морю. Ребята ничего не заметили. Или сделали вид. Дальше он пошел к морю не оглядываясь.       Силуэты, прежде видневшиеся впереди, слились в одну сплошную темноту, и из нее неожиданно появился Юнги. Он стоял лицом к морю, отливающему серебром в свете луны и освещающему их лица. Крики с лагеря притихли, словно Чонгук и Юнги оказались в большом прозрачном пузыре, изолирующем все звуки, кроме шелеста моря. Оно как раз наоборот стало громче, как минимум, в два раза, словно окружая их со всех сторон — слева, справа, спереди, над головой. Удивленный Чонгук задрал голову вверх, но увидели лишь иссиня-черные вперемешку с серыми облака. Звезды, как оставшиеся после праздника блестки на темном кафеле, рассыпались по небу. Они отчаянно пытались сверкали, но все равно оставались крохотными и бледными и чуточку волшебными.       — Ты в первый раз на море? — прервал молчание Юнги. Голос его прозвучал как-то мелодично, живее, чем обычно.       — Я ездил с приютом, но плохо помню. Поэтому, да, можно считать, что первый.       — Раньше я часто ездил сюда. С родителями. С ребятами. Но потом все изменилось, — Мин замолчал.       Чонгук тоже ничего не говорил. Чувствовал, для этого время еще не пришло. Он думал о том, каким был Юнги тогда. Наверно, много улыбался и был разговорчивей.       — Странно наблюдать, как что-то важное в прошлом, становится ничем в настоящем, — снова заговорил Юнги. — И еще страннее, когда представляешь, как то, что важно сейчас, исчезнет и в будущем, перестанет существовать.       — Не странно, а страшно, — поправил Чонгук. — Это страшно.       — Наверно, — задумавшись, ответил Юнги — но со временем все чувства будто отмирают. И уже ничего не страшно. Будто это и не твоя жизнь вовсе, а ты лишь наблюдаешь со стороны.       — А если все-таки ты не наблюдатель. Если бы ты мог вернуться на сцену и сам вести свою жизнь в какое нужно русло, куда бы ты отправился?       — К сожалению, туда нет пути, — Мин грустно улыбнулся и повернулся к Чонгуку, заглядывая ему прямо в глаза. У самого они были темнее обычного.       — Куда?       — В прошлое, — Юнги улыбнулся, еще печальней, чем до этого, и повернулся к морю.       — Что... Что там было в прошлом? Расскажи, — затаив дыхание, попросил Чонгук. Он боялся, что хен тут же оборвет разговор, отправит его назад, в лагерь, или сам уйдет. Но Мин неожиданно заговорил. О том, как нарисовал свою первую картину. Случилось это на летнем отдыхе с семьей, на этом самом пляже. Он впервые увидел море, и был так впечатлен, что рука невольно потянулась к бумаге с карандашом. Рассказал о том, как купил свои первые краски и учился ими рисовать по старым найденным на распродаже книгам. О том, как вдруг его жизнь обрела смысл.       — Раньше она была ничем, моя жизнь. Я существовал, как и все остальные, не особо волнуясь о своем нахождении в этом мире. Это мне казалось само собой разумеющимся, и я не прикладывал никаких усилий, чтобы жить. У меня не было никаких целей. Я играл в видеоигры, гонял мяч во дворе и отлынивал от уроков. Казалось, так и должно было быть. Может, оно было правильно. Правильней, чем все, что произошло после. Но с первой нарисованной мной картины я не мог больше жить так, как прежде. Все изменилось — в хорошую или плохую сторону, я не знал, не понимал. Но исправить это уже никак не мог. Это стало частью меня. Моим предназначением, судьбой или роковой ошибкой, называй как хочешь. И, как и любая страсть, искусство помогало мне жить и убивало меня. В такие моменты точно стоишь на развилке жизненного пути и думаешь, следовать этому течению, этому року навстречу погибели и бессмертию или жить как все в вечной попытке стать счастливым.       — И что ты выбрал?       — Я выбрал третье, попытался угнаться за обоими и пролетел. Остался ни с чем.       — А если бы смог вернуться, что бы тогда выбрал?       Юнги снова улыбнулся, уже веселее.       — Наверно я идиот, но мое решение осталось бы неизменным. Я бы попытал счастье еще раз.       — Так ты и сейчас можешь! — воодушевился Чонгук.       — Не уверен, что найду в себе силы начинать что-то сейчас. Тогда у меня было что-то, за что я мог бороться. Кто-то, кто нуждался во мне. Мои родители. Удивительно, да? Кажется, живешь, все хорошо, а стоит только потерять что-то одно, и все сразу летит к чертям. Смысла больше нет.       Юнги замолчал. Ветер стих, но воздух к ночи стал совсем холодный. Чонгук шмыгнул носом. Старший мгновенно повернулся к нему.       — Кажется, мы заболтались. Поздно уже, да и ты, наверное, замерз, да? Идем в лагерь, ужин, должно быть, готов.       Он похлопал Чонгука по плечу и взъерошил волосы на голове. Его ледяные руки коснулись лба макнэ, а взгляд, напротив, словно оттаял, потеплел и смягчился. Уже подходя ближе к лагерю, он вовсю улыбался и начал ворчать на погоду и еще не готовое мясо, где Тэхен с Хосоком дрались за шоколадку, а Намджун уже в отчаянии повалился на колени перед гриль, которая никак не хотела его слушаться. Чонгук проводил взглядом Юнги, устроившегося подле них и с усмешкой наблюдавшего разыгрывающуюся комедию, как вдруг над ухом у младшего неожиданно раздалось:       — Ты его любишь, да?       Чонгука точно ударили током: он подскочил на месте и широко открытыми глазами уставился на Пак Чимина. Тот, словно бы извинясь за заданный вопрос, неловко улыбался, но продолжал смотреть в глаза в ождании ответа.       — В этом нет ничего плохого, Чонгук-и, — он похлопал друга по плечу. Затем, дико смущаясь, отвел взгляд в сторону и с легкой улыбкой, будто все еще колеблясь, признался. — Вообще, я тоже когда-то был влюблен в Юнги-хена.       От нелепого вопроса: «Что?» Чонгука сдержал неловкий смех Чимина, который скорее всего прозвучал именно с целью остановить всякие вопросы. Пак выждал паузу, давая младшему переварить информацию, и продолжил рассказ, иногда бросая на Гука быстрый взгляд и легко улыбаясь.       — Мы были знакомы с детства, и только в средней школе я понял, что он мне нравится. Жутко испугался тогда. Да и Юнги тоже, когда я ему признался. В общем, не готов он был тогда: ничего не понял и накричал на меня. Я после этого совсем никакой был, впал в депрессию, но Хосок буквально вытащил меня. Появился из ниоткуда и говорил обо всем, лишь бы отвлечь от мрачных мыслей, — на лице старшего расцвела улыбка, не кроткая, как прежде, не стеснительная, которую он прятал, а самая яркая и счастливая, какая только может быть. — Как ни смешно, ему удалось. После он тоже стал частью нашей компании. Все ребята знают о произошедшем и ничего не говорят. А что говорить-то? Удивительно, что мы остались друзьями после этого. Но никто из нас не заговаривал об этом после, все и так понятно. Обоим жаль, что так случилось. Думаю, Юнги-хен до сих пор чувствует вину — на меня меньше всех ворчит и всегда защищает, — тут Чимин усмехнулся, а потом, глядя макнэ в глаза, серьезно произнес. — На самом деле, у него очень большое сердце. Но характер жуткий, он и сам от этого страдает. После смерти родителей стало еще хуже. Они были для него всем. Поддерживали всегда, верили. И он, что бы ни делал, всегда говорил: «Чтобы они гордились». Так всегда и получалось. Он адски изводил себя на подработках, на учебе, в рисовании, хотя они и не просили ни о чем. А он готов был отдавать все. И был счастлив. Ты не представляешь, какой он был раньше! Как он мог улыбаться!       Чимин замолчал, с грустной улыбкой предаваясь воспоминаниям. Казалось, все эти картины с прошлого мелькают, живут в нем, и даже солнце, светящее там, много лет назад, откидывало блики на этот пляж сегодня. И только Чонгук, что стоял в двух шагах, был словно за пределами досягаемости того мира, отгороженный от тех солнечных лучей и счастливых воспоминаний, один на холодном берегу с воющим ветром.       — Как их не стало, — опомнившись, с грустью заговорил старший, — хен ни с кем не разговаривал, сам по себе ходил и взгляд стал, как неживой. Нам было очень страшно за него. Последние годы было ничуть не лучше. Все такой же был. Вот только с твоим приходом изменился. Улыбаться стал чуточку чаще и выглядит теперь как человек. И хотя с нами он давно знаком, никогда мы не проводили с ним так много времени, как ты. Когда он рисовал, всегда нас выгонял. Называл идиотами, а мы и правда не понимали, что у него на уме.       — Да я тоже не понимаю, — признался Чонгук.       — Необязательно понимать, — рассмеялся Пак. — Ты другой для него, понимаешь? С тобой он делится. При тебе он открывается. Не знаю, как так получилось. Нам это за годы не удавалось, а с тобой все иначе.... Я хоть и завидую, но очень рад. Ты уж позаботься о нем, ладно? Он не со всеми такой, он позволяет тебе быть рядом.       Чонгук молча кивнул, краснея как рак и радуясь, что сейчас темно. Воздуха вдруг стало слишком много, а голова, несмотря на холодный ветер, была точно в огне. Ему захотелось броситься в воду, чтобы остудить ее. И спрятать улыбку.       — Мы с тобой в разных лодках, — подумав, под конец добавил Чимин. — У тебя есть шанс. Не могу заявить, что Юнги любит — не уверен, что он способен на это чувство в нормальном понимании этого слова, — но ты что-то определенно значишь для него. Хотя пока непонятно, что именно. Никого он не подпускал к себе так близко, как тебя.       Со спины раздался крик Намджуна с просьбой помочь накрыть стол, и ребята направились в лагерь.       — И то, что он тогда так отреагировал на мое признание, вовсе не потому, что я гей и это его напугало. Думаю, для него это неважно. Просто это было не взаимно, и он не знал, как реагировать. Его больше напугало само признание: то, что кто-то любит его и, наверное, посягает на его свободу. Он не был готов. Но может сейчас все изменилось. И Юнги сможет принять тебя, — он подбадривающе улыбнулся макнэ и бросился в гущу событий.       Пляшущие языки костра хрустя и потрескивая отбрасывали причудливые тени на песок, и если на них долго глядеть, казалось, это духи древних индейцев устроили свой ритуал. Запах мяса разносился по всей округе, дразня и заставляя урчать голодные животы. Чимин достал гитару и принялся играть, а Тэхен подпевал на удивление красивым и сильным голосом. Выступление прервал Намджун, пролив в костер соджу, отчего тот взорвался пламенем, а Хосок закричал. Юнги скорчился в приступе смеха, утирая слезы.       Глядя на Юнги и его друзей, Чонгук вспомнил слова, когда-то сказанные хеном. «...то, что во всем мире, среди тысяч похожих людей они выбрали тебя, чтобы доверять свои страхи и сомнения, делиться мечтами и желаниями, а также слушать именно твою историю — это уже много стоит...». И пусть они неидеальны, пусть не соответствуют нашим представлениям о дружбе, они — то, что помогает держаться на плаву, когда «смысла больше нет». А раз пока он, Юнги, здесь, значит, есть надежда, что появится кто-то, «за кого он будет бороться» и «кто будет в нем нуждаться». Тогда появится и смысл, и силы. И в то мгновение, наблюдая как Юнги весело смеется над очередной выходкой Тэхена, как сверкают его глаза, такие живые, счастливые — в то мгновение Чонгук осмелился понадеяться, что именно он станет тем человеком для хена, который позволит ему так улыбаться всегда.