Путешествие Мальчика с Луны

      На протяжении всей поездки на море и последующий день Чонгук пребывал в неком состоянии эйфории, точно подвешенный на несколько сантиметров над землей. Он не ходил, а скользил, уже раздражая всех своей глупой улыбкой и даже пританцовывая под воображаемую музыку. Все на свете ему казалось возможным. Он чувствовал, будто началась новая эра в его жизни, или, как он сам писал в своем дневнике, «путешествие по Земле». Но это его счастливое состояние, как и все прекрасное, было прервано наступлением понедельника. В деканат снова поступила жалоба на него, на этот раз по поводу пропуска занятий. Возразить Чону было нечего. Учитывая его особое положение — приютское происхождение — его поставили на учет. В последний раз.       Это событие несколько пошатнуло его уверенность, но все же не смогло разрушить возведенные буквально из ничего воздушные замки. Напротив, чуть испугавшись и еще раз обдумав свой план, Чонгук убедился в его правильности, — даже почти необходимости — и приступил к его исполнению. А состоял он в том, чтобы упрямого и разочарованного в жизни Юнги вернуть к рисованию. Задача не из легких, но, в конце концов, Чонгук для того и искал художника. И хотя на занятиях он появлялся исправно, после их окончания прямиком бежал к хену и там начинал свою вербовочную лекцию. Поздние вечера Гук коротал на всевозможных подработках, чтобы потом купить какую-нибудь картину на выставке — и принести Юнги. Каждый раз реакция Мина была разной: то он с удовольствием оглядывал творение современного искусства, то критиковал каждый сантиметр рисунка, приговаривая, что мог бы сделать лучше. Но самый потрясающий и действенный эффект приносили картины одних из самых известных на сегодняшний день художников Кореи, чьи творения Чонгук мог купить в копии или фотоснимке.       — Ты смеешься? — плевался слюной Юнги, оглядывая еще один принесенный фотоснимок картины. — И это, ты говоришь, самый покупаемый художник в стране? Господи, он, кажется, не просто слепой, а мертвый! Просто-напросто мертвый! Только труп мог написать такое убожество!       Старший злился и рвал картины в клочья. А чем больше полотен летело в урну, тем счастливей становился Чонгук. С каждым треском бумаги, улыбка на губах макнэ становилась шире, и тот уже не сдерживал ее — Юнги все равно ничего не замечал. Все чаще он сидел, уставившись в одну точку. Губы плотно сжаты, и только челюсть равномерно двигается, будто что-то пережевывая. Глаза стеклянные, точно потерянные в другом измерении, а рука едва скользит в воздухе, имитируя кисть. План удался. Чонгук незаметно пробрался в самый потаенный уголок души Юнги, неуловимым дыханием прошелся по каждой натянутой до предела струне, так что те подрагивали от волнения, пока еще не понимая, чем оно было вызвано. Это волнение электрическим током проходилось по венам, гоняясь наперегонки с кровью, на мгновение останавливая сердце, ускоряя дыхание и отдаваясь в мозгу назойливой вибрацией. Знал бы тогда Чонгук, что его затея была подобно взмаху крыла бабочки, спустя годы вызвавшей тайфуном, он бы вероятно крепко задумался, а стоит ли оно того. Но он был молод, дик и одержим идеей — а что может быть страшней и прекрасней этого? Так что дело было сделано. Процесс запущен. И обратить его было невозможно.       Вскоре дошло до того, что не веривший в абсурдную популярность столь низкосортных, по его мнению, работ Юнги решил удостовериться в этом собственными глазами и посетил несколько выставок. Чонгук, конечно же, вызвался его сопровождать. Гуляя по белому мрамору национального музея между картинами, развешанными в позолоченных рамах, Чон выслушивал возмущение хена. И на каждое особо остроумное замечание друга лишь прыскал, с опозданием бросая застенчиво-виноватые взгляды на других посетителей. Однако не возражал. Каждое ругательство, каждое высмеивание или расстроенное покачивание головой раньше равнодушного ко всему Юнги приводило младшего в восторг. Сколько счастья было в горящих глазах Чонгука, который смотрел только на Мина, поддакивая, и мог слушать того часами. После похода в музей он усаживал хена на скамейку, покупал мороженое и, точно придя на сеанс в кинотеатре, полностью погружался в те идеи-мысли, который пытался выразить художник. А когда мороженое старшего начинало таять, капая на одежду, Чонгук съедал и его.       Под вечер, утомленные и возбужденные, они возвращались домой. Чон все чаще оставался ночевать у Юнги, а тот, казалось, и не замечал этого. Лишь в середине ночи так и не сомкнувший глаз Мин произносил что-то похоже: «Помнишь ту картину в геометрическом стиле? Постановка цветов оказалась неудачная, как ты считаешь?». Едва удерживающий себя в бодрствовании, чтобы ответить на очередной вопрос, Чонгук мычал что-то в ответ, Юнги успокаивался, а вслед за ним и макнэ, позволяя себе вздремнуть.       Так проходили дни. Недели. Эскизы к новой серии комиксов стояли нетронутыми в углу, а художник все никак не мог заставить себя притронуться к ним. Сутки напролет он пил кофе и дымил ментоловыми сигаретами — привычкой, перенятой у Намджуна. Тот теперь заходил совсем редко, готовясь к выпускным экзаменам в университете. Меньше появляться стал и Тэхен, который, как сообщил Чимин, устроился помощником ветеринара в местной клинике, хозяин которой еле сводил концы с концами и нуждался в лишних руках, даже и не профессиональных. Он не платил младшему Киму ни гроша, но Тэ был счастлив такому шансу и опыту, надеясь когда-нибудь самому стать ветеринаром. К тому же он всегда был рад провести время с любимыми зверушками. Сестра Хосока собиралась выйти замуж, поэтому он пропадал на подработках, пытаясь помочь семье с расходами. Так что изредка заглядывал лишь Чимин, с которым Чонгук подолгу разговаривал, стоя на балконе, когда дышать в комнате от сигаретного дыма становилось совсем невыносимо. Но со временем и визиты Пака стали реже. Все оставалось как прежде: Юнги и его верный спутник Чонгук.       Они вместе слушали музыку и почти не говорили. Мин безвылазно сидел в квартире, отказываясь на любое предложение Чона выйти на улицу, а то и вовсе был глух ко всему. Макнэ терпеливо ждал, но отсутствие какого-то результата его «гениального плана» разочаровывало, и он уходил домой все раньше. До этого точно находящийся в прострации Юнги мигом вскакивал на ноги и как одержимый принимался ходить по квартире, дымя в два раза больше. Глаза его в эти мгновения лихорадочно горели, а тонкие пальцы, которые за последнее время точно иссохли, скрючивались как в припадке и только белые костяшки вперемешку с красными пятнами на ладонях от отросших ногтей выделялись на руках этого живого мертвеца. Юнги и правда был похож на скелет — но только снаружи. Внутри он весь ожил, кровь бурлила, мысли бешеным ураганом кружили в голове, раскачивая своего хозяина как на палубе. И тот действительно ходил, качаясь из стороны в сторону, подобно пьяному матросу, то порываясь сесть за стол, едва не ломая его, чтобы нарисовать образы, которыми он бредил все чаще.       Но только Мин брал в руки карандаш, как тот буквально валился из рук и падал на пол. Тогда художник снова принимался ходить по комнате, теперь размахивая руками, чтобы согнать навязчивые образы перед глазами и с решительностью принимался за поджидающие его заказ на эскизы. Не проходило и минуты, как он с яростью отбрасывал их в сторону, и снова принимался наматывать круги по квартире. Лишь когда за окном начинало светать, он ощущал слабость и бессильно валился на диван, забываясь в беспокойном сне. Просыпался он к позднему обеду с твердым намерением оставить бредовую идею и вернуться в прежнее русло, но вечером все начиналось заново. За эти обрывочные мгновения вдохновения Юнги успел-таки сделать несколько набросков. А по окончании смотрел на них с примесью искреннего отвращения и неподдельного страха. Совсем как при просмотре фильма ужаса. Но вместо окровавленной куклы с отрубленной головой на него с бумаги смотрела темнота — это дно черного колодца, куда опустилось его искусство. Трясущимися руками он складывал их в стопку для мусора и переходил к следующей фазе своего ежедневного безумства.       Чонгук ничего не знал ни о колодце, ни о том, что спрятано на его дне. Появляясь у Юнги, он становился свидетелем депрессии, возникающей непонятно отчего. Раньше художник всегда говорил о чем-то, что казалось макнэ важным, и пускай то был воображаемый и сюрреалистичный бред, которого Чонгук не понимал. Но Юнги пытался говорить. А сейчас задавать вопросы было бесполезно — хен точно проглотил язык и одновременно оглох.       Так продолжалось до одного прекрасного майского дня, когда младший не наткнулся на очередную кучу «дна», готовящемуся исчезнуть в недрах мусора. На улице уже стояла жара, окна были нараспашку и первые жужжащие насекомые оккупировали покрывшийся трещинами потолок. На удивленное «Ох!» Чонгука Юнги резко обернулся, и увидев причину восклицания младшего, почувствовал, как земля уходит из под ног. У Чона ушел целый день, чтобы убедить художника не уничтожать все свои рисунки и продолжать попытки. В душе у младшего все ликовало, но он не смел это показать, видя, как озабочен Юнги. А тот в свою очередь был крайне смущен и все порывался рассказать о каком-нибудь рисунке, о том, что он хотел передать в нем, но потом словно сам себя останавливал и надолго затихал. Однако, несмотря на все сопротивления, он продолжал рисовать. И не просто рисовать, а рисовать при Чонгуке, и даже показывать ему свои работы. Ему! Свои! Работы!       То была победа. Так думал Чонгук.       Он смотрел на постепенно возникающее на бумаге очертание балкона, на котором он сам нередко проводил время и не переставал про себя повторять: «Победа!». Он уже думал над названием картины, как прилетевший ему в лицо альбом с рисунками вернул его на землю.       — За что? — вскричал Чонгук. Возмущению его не было предела, и лишь растерянность от непонимания произошедшего останавливала его.       — Это ты виноват, — процедил сквозь зубы Юнги. Глаза его горели лютой, неподдельной ненавистью, вены на шее вздулись от напряжения. — Ты виноват. Ты заставил меня снова писать, хотя знал, что ничего не получится! Знал, но заставил страдать! Ты для этого пришел в мою жизнь? Чтобы разрушить и то, что уже ничего не стоит?! Ты для этого пришел?!       — Хен, постой-постой! Что за глупость! — залепетал макнэ со слезами на глазах, ползая по полу и собирая рисунки. Мин вырывал их из рук Гука и разорвал на части. — Что ты делаешь?! Что ты делаешь?!       Чонгук почти рыдал. Он не понимал, почему Юнги это делает, потому как считал рисунки чудесными. Он видел красивые четкие линии — художник видел отпечаток свей дрожащей руки. Переходы света и тени казались ему необычными — Мин же замечал только свою старомодную рисовку. Удавшиеся, по мнению Чонгука, персонажи и образы, Юнги считал нелепыми подражаниями себя прошлого. Именно этого боялся художник все эти годы и потому не решался браться за карандаш. Самый больший его страх оправдался.       — Ты сделал это специально? — голос Юнги был холоден и полон злости. Чонгук впервые видел такую сторону хена. — Ты за этим пришел? Теперь доволен?       — Хен... — Чонгук стоял, глотая слезы и пытаясь произнести хоть слово, но не мог. Мыслей было слишком много, но они никак не могли принять нужную словесную форму. Он старался передать это в своем взгляде — свою преданность и искреннее желание помочь, и если бы Юнги увидел его в тот момент, может и смягчился бы. Но тот не смотрел на младшего. Единственное, что он произнес в тот момент, было:       — Убирайся.       Обессиленный, разочарованный и оскорбленный Чонгук больше не мог сопротивляться. Тихо и незаметно он ушел, закрывая за собой дверь, и даже ни разу не обернулся.