Путешествие Мальчика с Луны

      Чонгук всегда делал то, что говорил ему Юнги, и когда тот однажды произнес: «Убирайся», он и в правду ушел. Исчез, будто никогда его и не было. Спустя три недели Юнги уже начал подозревать, а не был ли тот мальчик-фанат, призрак из прошлого, плодом его воображения. Забежавший на мгновение Тэхен со словами «а где Гуки?» вернул старшего к реальности и заставил сделать простой вывод: он просто ушел. Чонгук просто ушел, и в этом нет ничего такого. Люди уходят, и это естественно, как и то, что солнце встает на востоке и садится на западе. И ты хоть сто раз убейся, не сможешь это изменить.       На следующий день после ссоры Юнги проснулся около полудня. Перед сном он забыл прикрыть окно, и в квартиру залетела птица, нагадив на рабочий стол художника. На полу валялись клочки порванной бумаги, где по обе стороны от разрыва растягивались гримасы клоунов, протянутые человеческие руки ломались пополам и горизонт в пейзажах делился надвое. Мин устало поднялся. Голова отяжелела как после пьянки. Мысли омертвели в отместку за прошедшие дни, проведенные в лихорадочном поиске и бесспокойном движении. Но то было временное состояние, как промежуток между пробуждением и сном. Когда еще не знаешь, по какую сторону этой нечеткой границы ты провалишься, и потому ждешь.       Знал ли Юнги, что Чонгук уйдет? Да, знал. Он был в этом уверен с самой первой встречи. Каждый раз, встречая Чонгука на пороге дома, Юнги потихоньку отсчитывал дни и гадал, на какое число выпадет момент, когда макнэ уйдет. Ждал и был готов к этому. Но с каждым новым разом его уверенность улетучивалась, а вопросов становилось все больше. Зачем он здесь? Почему он остался? Что он нашел во мне? Казалось, было легко предугадать действия такого наивного и простодушного макнэ, но именно полное несоответствие расчетам Юнги выводило его из себя. И он намеренно делал все, что могло бы подорвать веру и привязанность младшего к себе, говорил без прикрас и рассуждал при нем о самых странных и низких вещах, озвучивал все свои безумные мысли, думая так напугать Чонгука, или долго молчал и игнорировал паренька, испытывая на прочность, ожидая, что тот в один день разозлится, разочаруется и уйдет.       Но он почему-то всегда оставался рядом. И тогда Юнги смягчился. И даже на одно короткое мгновение, стоя там, на берегу моря, почувствовал некоторую признательность к своему маленькому фанату и захотел заботиться о нем. И только эта задумка с картинами разрушила все. Как и в прошлый раз, искусство, ворвавшись в его жизнь, забрало то самое, что могло сделать его счастливым. Единственным решением и следующим шагом в этой ситуации, на которые он не мог решиться тогда, было полностью отдаться боли и уйти с головой в рисование. Наносить ответные удары красками по полотну, разрывая сердце пополам ежесекундными воспоминаниями о жизни, которая не состоялась. С остервенением, не жалея, и пусть с каждым взмахом кисти разверзнувшаяся внутри дыра становилась все больше, поглощая в себя его самого, — так даже лучше. Только убив в себе все свои привязанности, потребности и связь с реальностью, можно стать истинным творцом.       Пока телефон Юнги разрывался от звонков разъяренных заказчиков, его хозяин копошился в горе из собственных эскзизов — законченных и нет, цветных и черно-белых, целых и изорванных в клочья. Он плавал в них, пересекал эти океаны обрывков своей фантазии и пытался выудить из них что-то стоящее, приговарививая с зажатой в зубах сигаретой с риском поджечь дом: «Где-то тут было... Где-то здесь». Хоть сколько-нибудь годные работы он крепил на стену, дырявя ту кнопками, а потом часами рассматривал, анализировал, переделывал. Все не то да все не так, но только эти неудачи теперь все больше подстегивали художника к действиям, и чем хуже получалось, тем яснее он чувствовал справедливость своей обреченности. Его не волновало больше ничего. Ни деньги, ни работа — он решил катиться ко дну и неизменно следовал своему плану. Уничтожая в себе все нормальное и правильное, чем окружал себя все эти годы, Юнги чувствовал болезненное удовлетворение. Ему не надо было больше сдерживать себя перед Чонгуком. Его дикая неправильная и испорченная сущность выходила наружу, с треском прорываясь сквозь пелену внешней оболочки, и все тело, все его сознание дышало свободой. Свободой с клеймом полного безразличия и пренебрежения к себе, к собственной жизни. Ни долгов, ни обязательств, ни ответственности.       Свобода — особое состояние, когда ты можешь спокойно уйти из жизни в любой момент. Люди почему-то очень часто ее путают с финансовой независимостью или еще черт знает с чем, что гораздо больше делает их зависимыми, чем голодный желудок или несбывшаяся мечта. И только потеряв все, мы обретаем свободу. Обретаем самих себя. Ведь марка машины, должность на работе, салон, в котором нам укладывают волосы — это все не мы. Это слои цветной пыли, что мы укладываем на себя, чтобы скрыться от одиночества. Но оно внутри, спрятано глубоко и иногда прорывается — тихо, томительно, мучительно. И тогда-то нам и открывается наша истинная сущность. Голая и откровенная, она стоит перед нами, смущаясь и как-то заговорщически улыбаясь, и будто говорит: «Ну привет, это я. Давно не виделись». А у нас шок. И паника. Мы поскорее заколачиваем все двери и щели внутри, снаружи — со всех сторон, откуда бы могло прийти оно, и закидываем себя еще слоем мусора, еще слоем пыли, чтобы забыть — кто мы такие и зачем живем. Чтобы забыть правду о себе, о своей жизни и том, как мы... несчастливы в ней.       И лишь немногие набираются смелости и смотрят в эти глаза до конца. Лишь немногие посягают на свободу, и еще меньше до нее доходят. «Только убив в себе все свои привязанности, потребности и связь с реальностью можно стать истинным творцом».       Юнги никогда не знал, что нарисует сегодня. Просыпаясь поутру, он становился напротив холста и, смешивая кровь с остывшим кофе, созерцал чистый лист бумаги, который в то мгновение был так же пуст, как и его мысли. Но уже спустя минуту рука танцевала на белой поверхности, мысли улетали далеко за пределы этой вселенной и целая жизнь успевала промелькнуть между вдохом и выдохом.       Однако в тот день художник (теперь его можно называть таковым с гордостью и без сомнения) проснулся с настойчивой картиной в голове. Настойчивая — мало сказано. Она была живая, объемная, она испускала аромат и издавала свои звуки. Настолько реальная, что у Юнги ни на минуту не оставалось сомнений в ее существовании — будто кто-то передал трансляцию с того места ему в голову. Где-то на другом конце планеты или в параллельной вселенной — не важно, это место точно существовало. Юнги знал это.       И все, что ему надо было сделать, это воплотить ее в жизнь. Это было несложно, учитывая, что Мин был самым настоящим свидетелем всего происходящего. Море, пляж, похожий на тот, где они были с друзьями. Но что-то в нем было такое, другое. Словно взятое с другой планеты. Хотя песок все тот же, серо-бежевый, зеленые волны все так же мрачны и величественны, разрисованные сетью белой паутины пены, небо затянуто темные тучами. И только одна деталь отличается. В памяти Юнги на пляже никого не было — идеальное место, чтобы нарисовать пейзаж. Но на этот раз в него ворвался кто-то. Стоял себе на берегу и неотрывно смотрел вдаль. Этот кто-то — и есть тот самый, что ворвался сюда с другой планеты. И он знает все. Он — безмолвный свидетель. Не судья, не помощник, не пророк. Он — Мальчик с Луны. Маленький человечек, оказавшийся здесь и сейчас, — не потому что так надо, не потому что так правильно. Он просто здесь, и все. Путешествие продолжается.       Тоненький силуэт парня легонько качался на ветру, будто его вот-вот сдует, и сам он стоял точно подернутый дымкой: зыбкий, местами прозрачный. Его очертания рябили в соленом воздухе, как плохо написанная голограмма, так что иногда было непонятно, то ли это складки на голубой рубашке, то ли волны проглядывают сквозь нее. Макушка неясным пятном темнела на фоне горизонта, приходясь на место соединения двух бесконечностей — воды и неба. И казалось, что именно за ней где-то далеко скрывается нечто, позволившее бы найти ответы на все вопросы. Но мальчик стоял так и никак иначе, закрыв все своей головой, и хотя мы не видели его лица, можно быть уверенными, он смотрел именно туда. Возможно, он был единственным, кто все знал. И понимал. Возможно, это он принес эти знания на землю. И теперь жалеет. Потому что земля дрожала, не в силах выдержать этой правды, грозясь расколоться надвое.       А может, ничего там и не было, за его головой. Все тот же горизонт, оборванные в районе шеи мальчика линии моря и неба соединялись, и вопросы исчезали сами по себе — в них больше не было надобности. Так ли это, Юнги и пытался выяснить. Смешивая краску, он шептал вопросы этому мальчику, и с каждым новым мазком сам отвечал на них. Каждый брызг каплей, опустившийся на полотно, становился многоточием в бесконечном диалоге, где участвовал один человек. И это был не Юнги.       Мин рисовал, без памяти и сознания, повинуясь видениям изнутри, с пеной у рта и сумасшествием в глазах. Даже когда комната утонула в тени наступивших сумерек, художник и не подумал остановиться. Свет не был зажжен, и в полумраке казалось, что и в картине погода изменилась, солнце изменило свое положение. Она жила, эта картина, и существовала в своей отдельной вселенной, в голове Юнги. И даже закрыв глаза, он видел ее все так же четко, будто сам находился на том берегу, бок о бок с Мальчиком на Луне. Слышал колыхания его хлопчатой рубашки на ветру, ощущал легкое тепло от руки, что всего в паре сантиметров от его собственной.       — Назревает буря, — сказал Мальчик с Луны. — Что будешь делать?       — Не знаю, — пожал плечами Юнги. — Может, прыгнуть в самое ее сердце?       — Думаешь, там безопаснее?       — Как раз наоборот. Чтобы умереть первым. Я не хочу после всего этого остаться. Мир и так ужасен, а что с ним станет после бури? Я не хочу видеть выпотрошенные внутренности земли.       — А что если наступит конец света?       — Если наступит конец света, я полюблю эту жизнь. Поэтому я так жду апокалипсиса. Поэтому он и не наступает. Чтоб не дать мне полюбить.       — Не так, это ты не хочешь любить. Потому что боишься, что тебя затянет, как в эпицентр бури. Вжик-вжик по кругу, вверх тормашками, кровь приливает к голове, песок лезет в глаза, мешает видеть, но ты уже не можешь остановиться... В то время как все люди молятся о бесконечности, вечности, о том, чтобы навсегда, ты упрямо изгоняешь его из своего сердца. Ты боишься. Потому что знаешь, стоит начать, так и будет. Потому что так уже было.       Юнги молчал. По небу летали чайки, волны разбивались о каменные валуны у самого берега, оттачивая те, как искусные скульпторы. Брызги не долетали до него, но было холодно.       — Но бояться незачем. Все это, как и буря, пройдет. Боишься потерять все? Сколько ни бойся, все равно это потеряешь. Важно ценить, когда есть. А для этого необходимо знать, что конец наступит. А он обязательно наступит.       — Значит, в самое сердце? — уточнил Юнги.       — В самое сердце, — подтвердил Мальчик с Луны. — И до конца.       На следющий день, рано утром, картина была закончена.       Прошло больше месяца, с тех пор, как Чонгук не появлялся у Юнги, и та комнатка с зашторенными окнами, неустойчивые стопки книг, которые служили подставками для кофе, окурки сигарет, музыка, тихо льющаяся из динамиков, естественно, точно воздух, живущая в пространстве — все это, казалось, существовало в другой Вселенной, вход в которую навсегда закрыт. Глядя на своего «Мальчика на Луне», Чонгук представлял, как голос Табло разрезает сгустки сигаретного дыма над потолком, а Юнги лежит и считает трещины в потолке. Все это выходило нелепым и наигранным, и даже когда он ставил у себя в комнате ту же музыку, она звучала иначе. Как-то площе, точно в доме у Мина что-то делало ее, музыку, объемной, живой, существующей здесь и сейчас. Так происходило и с самим Чонгуком. Все омертвевшие чувства и инстинкты обострялись, восприятие делалось пугающе чутким, и в то же время какая-то часть сознания отключалась, позволяя плыть по течению и мыслить свободно. Если бы мог, макнэ сравнил бы это состояние с опьянением, возвращение к обычной жизни — с похмельем.       А теперь он глядел на жизнь вокруг, неидеальную, огрубевшую, точно кожа сельского фермера, и с морщинаками — и все же настоящую и улыбающуюся сквозь слезы. Ее реальность до головной боли отдавалась запахом керосина в пыльном воздухе и шумом столичных улиц. Странно.       Странно было после того, как вся Вселенная Чонгука, сузившись до размеров двухкомнатной квартиры с запахом ментоловых сигарет и кофе в полумраке, вдруг снова вернулась туда, где люди бесконечно носились, решая проблемы и создавая новые. Но, как ни странно, всякий смысл и логика отсутствовали и в том, и в другом.       Еще он попробовал ментоловые сигареты. Проходя мимо киоска, где они продавались, не удержался и купил. За все это время он ни разу не курил, только вдыхал дым от сигарет Юнги. И, надо сказать, пристрасился к запаху. Однако курить оказалось не так просто, и от первой глубокой затяжки Чонгук закашлялся до слез. Не видя ничего перед собой, упал и ударился головой об угол стола. Пошла кровь, а выпавшая из рук сигарета едва не подпалила шторы, а за ним и всю комнату. Ситуацию спас подоспевший сосед Гука Сокджин. Тот, замечая, что с младшим что-то происходит, сильно беспокоился, но не мог добиться никакого вразумительного ответа на вопросы, и просто заботился о нем. Ким был единственным, с кем Чонгук разговаривал, предпринимая попытки возродить те полуночные беседы с художником. Но все они упирались в тупик и не приводили ни к чему, так что вскоре Чон бросил это дело.       Жить в реальности оказалось вовсе не так уж и плохо. Жить вообще не так уж и плохо, когда с тебя не требуют сдать экзамены, найти работу, жениться. И сейчас жизнь Чонгука словно висела на грани между нормальным миром и миром Юнги, отголосок которого все еще присутствовал в движении воздуха, проникал через дыхательные пути, не желая отпускать.       Хотя сейчас свободного времени стало намного больше, посещаемость занятий Чонгуком нисколько не возросла. Напротив, желая хоть как-то окупить недостаток утерянного общения, часов бесцельного лежания на полу, глядя в задымленный потолок, мнимых концертов любимых исполнителей под цветомузыку фар проезжающих под окнами машин, Чонгук с головой окунулся в книги. Придя в библиотеку, искал те знакомые названия, что мелькали в коллекция Мина.       Юнги. Без него, как ни странно, мир не рушился. И даже не опустел. Скорее, наоборот, стал более тесным. Вокруг появилось так много всего, что раньше было скрыто. Будто стоишь в огромной комнате, заваленной вещами, принадлежащими кому-то другому. Безмолвными и безликими, как их обладетели. Делаешь шаг — не раздается ни звука. Кричишь — нет никакого эха. Лишь звуки собственного голоса у тебя в голове. И уже непонятно, насколько этот «ты» на самом деле ты.       Наверно, когда люди становятся очень близки, они невольно (а может, специально) дарят частичку себя друг другу и, соответственно, забирают что-то взамен. Немного, самую малость, но два элемента уже смешались, их не разъединить. И то, что получилось, уже никак не похоже на исходные составляющие.       Почти слыша над ухом хрипловатый голос Юнги, он читал: «Судьба иногда похожа на песчаную бурю, которая все время меняет направление.... А все потому, что эта буря — не то чужое, что прилетело откуда-то издалека. А ты сам. Нечто такое, что сидит у тебя внутри».       Он представил бурю: маленькие песчинки, одна за другой, дрожа, отрываются от земли и спиралью поднимаются в воздух, все выше и быстрее, вскоре образуя плотную песочную стену, которая только и успевает мелькнуть перед взором — так быстро она двигается — и все вокруг рябит и плывет, горы уходят под землю, испещренную трещинами, небо ломается пополам, обрушиваясь на головы птицам, зверям, насекомым. Скоро — твой черед. Никто не убежит.       «Судьба как буря, — размышлял Чонгук. — Есть ли смысл от нее убегать или лучше броситься навстречу? Ведь рано или поздно она настигнет». Судьба — это совокупность всех событий и обстоятельств, которые предопределены и в первую очередь влияют на бытие человека, народа и т. п. Такое определение представляет нам толковый словарь, но что на самом деле это значит? Как ее определить? Обычно люди привыкли называть это абсурдом и сумасшествием, увлечением, доведенным до одержимости. То, что будет преследовать тебя, даже если сам попытаешься убежать.       Для Чонгука — это Юнги. Его самая большая и опасная буря в жизни. И никогда раньше Гуку не хотелось чего-то так сильно — прыгнуть в нее с головой. В самое сердце. Но в нем дыра. В нем пусто, в нем своя буря. Чонгук не выдержит. Лучше оставить все, как есть. Жить, не причиняя никому неудобств, потихоньку писать, потихоньку читать. И никуда не вмешиваться — когда две бури сталкиваются, ничего страшнее быть не может.       Занятия в университете, экзамены, поиск работы, оплата налогов — все эти рутинные дела убивали Чонгука изнутри и одновременно затягивали, спасая от лишних мыслей. Парень чувствовал, как начинает привыкать. А это — самая большая ошибка: душа плесневеет, мысли в голове едва шевелятся под покровом паутины и все вокруг теперь «не так уж и плохо». Когда вдруг вы начинаете привыкать, можно сказать, все, вы неизбежно пропали. Чонгук и сам бы пропал, если бы не буря, разразившаяся в тот день.       На этот раз не песчаная. Это бушевал океан. Бесконечно синий и пугающе огромный. Волны его вздымались так высоко, что парню казалось они вот-вот накроют с головой, а ему — некуда бежать. А «есть ли смысл от нее убегать, или лучше броситься навстречу?». В самое сердце. Страшно. Привычки, какие бы они не были, вредны сами по себе, они мешают всяким изменениям в вашей жизни. А без изменений, как правило, не бывает прогресса.       Но все привычки и все доводы вернуться к нормальной жизни вмиг сломались, разошлись по швам, стоило ему увидеть Юнги. Неловкая улыбка, едва открывающая десна, темные круги под глазами на посеревший и помятой коже лица. Но сами глаза-то, глаза! Улыбаются, с хитринкой, возбужденной решительностью, и ищут... одобрение? Мин Юнги пришел, стоит, спрятавшись за своей картиной, так что только макушка и тонкие пальцы, измазанные краской, сжимающие холст, видны из-за нее. И ждет. Решения Чонгука.       Сзади представители деканата шепчутся. Сегодня консультация к экзаменам, но Чон ничего не слышит. Он — в самом сердце бури. А что за ее пределами — уже неважно.