Путешествие Мальчика с Луны

      Мир вокруг Чонгука снова закрутился, завертелся точно земной шар на спичке и вот-вот грозился потерять равновесие. А все потому что на территории Юнги, в которую младший вступил, воздух был другой и действовали свои законы. Что-то рушилось, разбивалось на части, что-то, утрачивая свою ценность, исчезало или забывалось — и, самое потрясающее, на замену всему потерянному приходило нечто новое. В этом прелесть и неизбежность жизни: теряя одно, находишь другое, и оно неизменно лучше, хотя бы потому что отличается от предыдущего; оно ново, неизведанно и всегда уникально.       Предыдущие дни были своего рода испытанием для вступления в новый мир, где царствовал Юнги — избавиться от всей неважной поверхностной суеты, разорвать связи с реальностью и физическим существованием, позволяя душе воспарять в небеса и спускаться на самое дно ада, — и Чонгук прошел его, став официальным и единственным, помимо самого Мина, членом этого общества. Будучи верным спутником и – тайно – писарем, что запечатлевает творящуюся на глазах историю в буквах, словах, страницах. Юнги же, словно только того и ждал, уверено занял место у руля в их с Чонгуком мирка. Точно наследник, он тихо и как-то нехотя ждал в очереди в тени, а когда время пришло, раскрылся, показал себя миру и жаждущей толпе — и не важно, что в ней был один лишь Чонгук. Мин взрывался идеями и осыпал ими макнэ, рисовал сутки напролет, а потом, в свете луны из окна, рассматривая законченную картину, строил планы на будущее. Они были безумны, смешны, противоестественны, но Чонгук почему-то верил в них.       — В Японии есть остров на севере, Хоккайдо, где безумно красивые поля, целые луга безгранично зеленого моря и белые барашки облаками утопают в нем. Там часто бывают туманы и погода холодная, точно вечная осень — скажешь, не идеально ли? В таком месте и жить захочется. И она, жизнь, даже покажется прекрасной. Надо обязательно съездить туда. Может, в следующем месяце.       Чонгук кивал, не упоминая о том, что из-за долгов Юнги им уже третий месяц грозятся отключить электричество, что едят они раз в день, и то, лапшу быстрого приготовления. Потому что Мину не нужно было этого помнить — его задачей было двигать их корабль, а Чонгука — не дать ему утонуть.       Чонгук бросил университет. Это решение пришло вдруг само по себе, как что-то естественное. Никаких угрызений совести и страха за будущее он не испытывал — перенял это у Юнги: что толку думать о завтрашнем дне, если нет гарантии, что ты до него доживешь. Этот принцип у Мина выработался не от хорошей жизни. Внезапная смерть родителей наглядным образом показала мимолетность жизни и ее ценность, и, как ни парадоксально, именно по этой причине Юнги перестал жалеть — и себя, и других. И все стало проще, вещи предстали в истинном свете, без прикрас собственных фантазий и надежд. Каждый новый день — единственный, а планы на будущее для таких, как Юнги — обманутых и лишенных, — непозволительная роскошь.       И все же Чон не спешил сообщать хену о своем поступке. Каждый день, возвращаясь с очередной подработки, придумывал, откуда достал деньги и почему ночует не в общежитии. Но каждый раз старший молчал, кивал головой, не дослушивая до конца, и спешил показать новую картину. Лишь однажды, когда оба сидели посреди ночи на полу, разглядывая корабля-призраки и ожившие подсолнухи на едва высохших полотнах художника, тот как бы между прочим бросил:       — Больше не ходишь в университет?       От неожиданности макнэ подавился сушеным кальмаром, которые занес днем Тэхен, купив на свою первую зарплату.       — Не-а, — ответил он осторожно.       — И не пойдешь? — невозмутимо продолжил Мин.       — Не пойду, — подтвердил Чон.       — Где-то работаешь?       — Да, — ответил Чонгук и подробно описал свой каждый рабочий день.       Убедившись, что все в порядке, Юнги кивнул:       — Хорошо. Я ничего не имею против, это твой выбор. Но я не хочу, чтобы ты жалел об этом после. О том, что сделал это... из-за меня.        — Нет, я делаю это осознанно, — запротестовал Чонгук. — Я этого хочу.       Хен внимательно посмотрел на донсэна, будто проверяя того на прочность. С минуту молчал, глядя в глаза, а потом, как-то устало вздохнув, запрокинул голову к потолку.       — Ладно, можешь жить у меня сколько хочешь. Я тебя не выгоню. Но, наверное, тебе самому надо было уже давно сбежать от меня.       Несмотря на эти слова, Юнги все больше и больше раскрывался Гуку.       Однажды, придя домой, Чон обнаружил того разгребающим какие-то коробки и уже было испугался, что художник надумал пешком идти до Хоккайдо. Но то были старые картины Юнги, что тот держал во всегда запертой комнате, о существовании которой макнэ и позабыл. Пейзажи и натюрморты, зарисовки углем и полноценные работы акварелью. Люди, лица, образы, идеи. Все, что могло уместиться в голове семнадцатилетнего Мина, — все это предстало перед Чонгуком. Словно страницы из книги жизни Мина Юнги переворачивались одна за другой, создавая целый мир, о котором младший и не подозревал.       Хен, как уже знал Чон, любил море, и оно присутствовло едва ли не в каждой его работе — пеной волн, в плывущих облаках, в развевающихся волосах и чайках, потерявшихся в пустыне. А еще художник был без ума от белого цвета, которым были пропитаны все его картины. От этого они были до того воздушными, точно наполненными затаившимся дыханием художника, который занес руку для нанесения последнего мазка, предвкушающего рождение нового шедевра, как мать появление на свет своего дитя. Живые.       Памятники ушедшим дням и невоплощенным желаниям — в них было все, что так не хватало Юнги в реальности: вера в прекрасное, жажда жизни и надежда. Но то были работы прошлых лет, до того, пока у него забрали самое главное из жизни — тех, кто дорог, возможность их защищать и заботиться о них. После — кромешная тьма. Каждая новая картина холодна и одинока, как космос. Будто «Мальчик на Луне» так и не дождался своего друга и стал одной их тех безликих звезд, что украшают небосвод. Красиво, но глаза начинают гореть от такой красоты. От того одиночества, которое западает прямо в душу, проделывая путь от полотна по венам, сосудам — и в самое сердце наблюдателей.       Однако теперь это одиночество они делили на двоих. В комнатке с зашторенными окнами, в которой определить, который час, можно было только по музыке, льющейся из динамиков — если играет мрачноватый трип-хоп в исполнении Mot или неоклассика Эйнауди, то это раннее утро, на обед по квартире вместе с ароматом кофе разносились более энергичные биты, а под вечер наступал черед Epik High, заполняющих пространство дерзкой лирикой на фоне альтернативных хип-хоп мотивов. Теперь на смену тоски и размышлениям, которыми они были полны до встречи друг с другом, пришло время сумасшествию и действиям. Полотна едва успевали натягиваться, как кисть Юнги атаковала их взрывом красок: иссиня-черных, кричаще-красных, ослепительно-желтых и невообразимо лиловых, точно инопланетяне устроили межгалактическую дискотеку. Каждую неделю Чонгук покупал вместо обеда новые цвета, а Юнги начинал рисовать с еще большим остервенением. Дымил дешевыми сигаретами, ворча на их отвратное качество и подпевая Дэвиду Боуи: «We can be heroes, just for one day».       Когда Чонгук не работал, они вместе ходили на выставки и магазины, торгующие картинами. И хотя им не удалось продать пока ни одной, они не отчаивались, и гуляли поздними ночами, ища вдохновения в заброшенных парках и на полуосвещенных улицах, в проезжающих мимо машинах и лицах торговцев жареных сосисок. Вокруг била жизнь. Она горела в них до боли в сердце, до тлеющих угольков от раскуренной сигареты. То были дни, потерянные во времени и лишенные здравого смысла. Все, что нужно было для счастья — бутылка вина и бесконечное звездное небо над головами. Они могли говорить ночи напролет и спать на холодном бетоне, и ничего: по венам разливалось тепло, а голова кружилась от алкоголя и мыслей, которые, засидевшись слишком долго, рвались наружу. И только там, лежа где-то на заброшенной многоэтажке или футбольном поле, в обнимку с бутылками, едва соприкасаясь испачканными в краске пальцами, с опьяненными улыбками на губах они могли их озвучивать. Постыдные, глупые и нелепые — они говорили о них всех, и это не казалось противоестественным. Наверное, иметь рядом человека, который не хочет в тебе ничего изменить, самое редкое счастье, которое выпадает в жизни. Тогда и не возникнет вопроса, как быть собой и что это вообще значит "быть собой". Это будет происходить так же естественно, как дуновение ветра в осенний день после дождя и как роса на цветах по утрам. И это будет самым большим подарком, который этот человек может подарить тебе — самого тебя. Именно того, кем ты должен стать, того, кто прячется изнутри и только ждет момента, чтобы вырваться наружу.       — Тебе не кажется порой странным, что ты — это ты?       Дело было в девятом часу. Спертый за целый день июньский воздух с примесью выхлопных газов постепенно охлаждался, точно старый трамвай, работающий весь день без перерыва, и наконец добравшийся до конечной станции: мотор затих, вибрация прекратилась и можно отдохнуть до начала следующего дня. Звездное небо, распласталось над головами, точно распятое, и на нем, подобно цветам в саду, раскрывались, сияя, звезды. Редкие и блеклые, точно призраки прежних лет.       — Тебе не кажется странным, что ты — это ты? — голос Юнги был приглушенным. Они лежали на траве и смотрели в небо.— Точно все точки Вселенной сплелись в такую паутину, чтобы ты оказался именно в этом месте в это самое время, и у тебя в голове крутятся именно такие мысли, а никакие другие. И дрогни хоть одна из них, хоть чуть-чуть измени свое положение, и ты мог бы быть каким-нибудь китайцем, собирающим рис на полях в Поднебесной, или маленькой африканской девочкой, живущей в коробке на улице...       — Что? — Чонгук поперхнулся и закашлялся. Вскоре кашль перешел в сухой смех, который Юнги тут же поддержал. Из глаз потекли слезы, от которых редкие звезды на небе смазались, будто кто-то неосторожно размазал крем на праздничном торте — может потому что сегодня Чон впервые попробовал алкоголь, и голова немного кружилась.       — Нет, серьезно, — не успокаивался старший, когда они закончили смеяться. — Ты мог быть кем угодно и где угодно. Но ты здесь. И сейчас. Лежишь на этой провонявшей собачьими экскрементами траве, смотришь в серое от смога небо и делаешь вид, что дышишь свежим воздухом. Разве это не удивительно?       Чонгук взглянул на своего хена: тонкий задорный мальчишеский профиль белоснежной кожей выделялся на фоне темнеющего неба, чуть приоткрытый рот, дрожащие ресницы и глаза, с недоверчивым прищуром глядящие на мир. В них отражается небо над головой. В них вечность — та, что у него внутри. И Чонгук больше всего обожал такие моменты, когда завеса в тот мир ненадолго открывалась, и перед ним появлялся Мин Юнги, настоящий, сбросивший слои защитной злости и недовольства. Беззащитный, сомневающийся и откровенный.       — Но еще удивительней, что рядом со мной — ты, — возразил Чонгук. Он посмотрел на Юнги: они встретились глазами. Нет, Гук точно пьян, не иначе. Как по-другому объяснить нежность, плескавшуюся в глазах хена? Мин улыбался. Молча и с какой-то благодарностью. Чон продолжил.       — Я конечно не берусь отвечать за то, почему я не китайская девочка или африканский старик...       — Наоборот, — все с той же улыбкой поправил Юнги.       — Неважно, — отмахнулся макнэ. — Мы не можем повлиять на то, где и кем родились, но мы можем сделать что-то, чтобы стать тем, кем захотим быть. Если бы я вдруг не сбежал в тот день из приюта, не наткнулся на выставку, если бы не «Мальчик с Луны» и Тэхен с Намджуном, и твой рисунок на стене. Дело не в обстоятельствах, хотя они тоже играют свою роль. Дело в выборе. Это был мой выбор — сбежать, забрести на выставку, хотя я мог спокойно пройти мимо. Это был мой выбор — искать тебя и остаться.       — Спасибо, — едва слышно произнес Юнги и снова устремил глаза к небу.       Чонгук повторил за ним. Темное-синее небо с кремовой прослойкой прогнулось в дуге над ними и шаталось, точно палуба корабля в ветреный день. Сливочные брызги звезд сыпалиcь на лицо и застывали там прохладной липкой массой. Чон зажмурил глаза. Щекотно. Вдруг он почувствовал мощный прилив сил и уверенности, словно по жилам его текла не кровь, а чистая энергия. «Черт, — подумал он, — если звезды начали падать мне на лицо, то и все остальное на свете возможно». Он рассмеялся. Смех этот поднимался из глубины его души, вибрировал во всем теле и вырывался наружу с громким хлопком. Казалось, будь на этом стадионе футбольный матч в самом разгаре, смех все равно перекрыл бы крики болельщиков. По всему телу разливалась такая легкость, что Гуку казалось, стоит подуть ветру и его унесет вместе с ним.       — Знаешь что? — резко распахнул глаза Чонгук и сел. От этого голова закружилась еще больше. Алкоголь заставлял сразу же говорить все, что приходило на ум — подумать только, сколько признаний вырывалось наружу под действием этого веселящего зелья. — Я ведь не нашел бы тебя, если бы не твой рисунок на стене. А точнее, твоя подпись. Это ведь твой знак: «M.S». Кстати, что он значит?       — В детстве меня часто дразнили ребята из-за десневой улыбки, которая досталась мне от мамы. Однажды меня обидели особенно сильно, и я сказал, что никогда больше не буду улыбаться. Тогда мама сказала, что эта улыбка — дар, данный мне, чтобы делать жизни людей лучше. Как сахар делает сладким все, с чем смешивается. Сахарная улыбка, так она сказала. И с тех пор всегда называла меня ласково Шуга, от английского - сахар.       — Значит, Мин Шуга, — задумчиво повторил Чонгук. — Рожденный, чтобы делать жизни людей лучше.       — Но вот что забавно, даже соль выглядит как сахар. Чему верить? Можно ли верить своим глазам? С тех пор как родители умерли, я думаю, мама тогда неправильно расшифровала мой так называемый дар. И возможно я создан для того, чтобы все вокруг разрушать? Во всяком случае, сейчас у меня получается это неплохо, — усмехнулся Юнги.       — И пусть! — возразил Чон. — Чтобы построить новый мир, нужно разрушить старый! Этим мы сегодня и займемся. Мы перевернем весь мир. Теперь мы должны распространять твой знак везде. Нам ведь нужны сообщники! Чем больше, тем лучше! Начнем с Тондэмуна, после Йонсан, Каннам*. Так захватим весь Сеул, а там и всю Корею! Тебя начнут признавать во всему миру по этому подчерку, а картины будут выставляться в самых престижных музеях мира с подписью «M.S». Это будет сахарная лихорадка!       Юнги весело рассмеялся. В глазах его читалась усмешка, но он ничего не возразил. С отеческой снисходительностью он поднялся вслед подскакивающему от нетерпения Чонгуку.       — Время не ждет, мир должен узнать о нас, о тебе! Подумать только! Почему мы раньше не догадались? Я уверен, найдутся последователи, которые оценят твое искусство так, как это сделал я. Они тоже сделают свой выбор. Ох, хен, какая же потрясающая ночь, — молчаливый и всегда играющий роль слушателя, пьяный Гуки никак не мог остановить словесный поток, оставляя старшему возможность только смеяться.       Время за полночь. Луна почти круглая, лишь неровность с одной стороны в форме зубов мышки на покусанном печенье делают фигуру несовершенной. Воздух полон звездной пыли вперемешку с уличной после только проехавшей машины, и улицы наконец совсем опустели. Двое шли по самому центру дороги, виляя то вправо, то влево. Когда они попадали в редкие пучки света от старых фонарей, те освещали хмельные улыбки на их лицах и баллончики с краской в руках, приобретенные в ближайшем круглосуточном магазине. Вскоре парочка дошла до стены заброшенной многоэтажки. Большая почти гладкая стена, сколько хочешь пространства и свет фонаря, так удачно падающий на «холст». Без лишних слов, засучив рукава, художник приступил к действиям.       Широкие взмахи руками, всплеск цвета. И на стене рождается искусство. Чонгук с затаенным дыханием наблюдал за движениями Юнги и пытался угадать, что же тот рисует. С каждой новой деталью на картине, сердцебиение младшего учащалось, отдаваясь эхом в пустоте, заполняющей его изнутри все скорее, словно Мин рисовал не красками, а чувствами Гука. Брызги летели в разные стороны, серая стена впитывала цвета, а дыра у Чонгука внутри разросталась. Но на вопросы не осталось сил, и он присел на старый обрубок кресла и ждал.       Прошло неизвестно сколько времени, когда Юнги закончил и отступил на несколько шагов назад, чтобы взглянуть на творение со стороны. Серое-голубое небо было залито предрассветными лучами солнца, а воздух стал холоднее, чем ночью. Уснувший в кресле Чон проснулся и тоже наконец смог увидеть ее полностью. Сомнений не оставалось — это был все тот же «Мальчик с Луны», только больше. Конечно, на стене, с помощью баллонной краски не удалось передать всю атмосферу картины: дрожащие руки мальчика, россыпь блестящих звезд, мерцание загадочной планеты. Но это безусловно был «Мальчик на Луне», вызывающий все те же чувства у Чонгука: тоску, грусть и надежду. А еще, ревность. Да, макнэ ревновал, ведь эта картина принадлежала ему, а Юнги выставляет ее на всеобщее обозрение.       — Почему именно она? — спрашивает Чон.       — Потому что она понравилось тебе, ведь так? Если бы не она, ты бы мог пройти мимо тогда. Так может кто-то еще остановится и заметит.       — И сделает выбор?       — И сделает выбор, — кивнул старший.       Чонгук не стал говорить, что эта картин принадлежит ему и только ему, и он не хочет с ней делиться. Ему было достаточно, что Юнги рядом. Стоит и смотрит на рассвет, а в глазах — надежда.       — Рассвет — очень опасная вещь: смотришь на него и кажется, что все на свете возможно, — сказал художник. — Я бы хотел жить только на рассвете, потом, чтобы избежать разочарования, засыпать, и просыпаться с новым рассветом.       — Не беда, если рассвет пройдет. Главное, чтобы было с кем переждать ночь, — ответил Чон.       Юнги улыбнулся и обнял парня: впервые и так тепло.       «Вот он, — подумал Чонгук, — наш рассвет».