Путешествие Мальчика с Луны

      После того дня Чонгук не мог перестать улыбаться, думая о своих друзьях. Вспоминал улыбку Тэхена, когда тот говорил о девушке, и на душе делалось тепло. Осознавать, что на свете где-то есть такая чистая и непорочная любовь, прекрасно. Когда вокруг царит хаос, и посреди этого беспорядка вдруг находишь маленький уголок мира, полного спокойствия и искренности, надежда загорается с новой силой. Когда макнэ озвучил свои мысли хену, тот лишь усмехнулся.       — Да, это прекрасно. Слишком идеально и прекрасно. Именно поэтому это не сможет продолжаться долго.       Дело было ранним утром. Чонгук и Юнги не спали всю ночь, слушая новый альбом Pink Floyd. Макнэ почти дочитал «В дороге». В последние дни он зачитывался Керуаком, и ощущал себя таким же дерзким и уверенным бродягой. В такие моменты казалось, что все на свете возможно. Мин же рисовал всю ночь напролет. За окном небо было окрашено в красное зарево, полусонное, все еще подернутое легкой серой дымкой. Ни звуков машин, ни голосов людей, ни пыли — идеальный мир.       — Почему ты в этом так уверен?       — В этом мире нет ничего совершенного. Все к этому стремятся, но в большинстве случаев это пустышка, прикрытая деньгами, краской, фальшивыми и показными чувствами. А если все-таки на свет появляется что-то искреннее, настоящее и прекрасное, весь мир словно ополчается, чтобы уничтожить, искоренить, опорочить.       — Ты правда в это веришь?       — Не знаю. Нет, — покачал головой Юнги, — не хочу верить. Надеюсь, что все это неправда.       — А насчет Чимина с Хосоком?       — Надеюсь, они наберутся смелости. Хосок, я уверен, тоже любит Чимина, и только Чимин этого не видит. Идиот. А может, это и к лучшему.       — Что к лучшему?       — То, что ничего не происходит. Любые отношения заканчиваются расставаниями. И, может, они поступают мудро, что не дают им даже начаться.       — Ты действительно так думаешь?       — Я просто высказываю свои мысли, Чонгук. И они необязательно должны совпадать с твоими. И вообще, я не тот человек, у которого можно было бы спросить совета по поводу отношений.       — А ты сам был влюблен? — затаив дыхание, спросил Гук. Он давно уже задавался этим вопросом, ведь не может быть, что не был. Тогда, кто была она? Или он?       Юнги слабо усмехнулся.       — Люди обычно влюбляются впервые в возрасте 13-15 лет, где-то в средней школе. В то время когда все мои друзья мучились безответной любовью и впервые целовались, я смотрел и завидовал. Честно, — он рассмеялся. Впервые он был так искренен и прост, как тот Мин Юнги, которого Чон встретил тогда на улице. — И все ждал, верил, что однажды и мое время придет, чтобы полюбить кого-то. Но время шло, и в моей жизни не было никого, кого я бы там захотел оставить. Тогда я всерьез подумывал, что не способен на любовь.       Чонгук слушал внимательно. Мин наконец рассказывал историю его жизни.       — Я смирился с этим и жил себе спокойно, пока в моей жизни не появилось...       Макнэ напряг слух и почувствовал, как сердце забилось быстрее. В его истории был такой же поворот.       — Оно ворвалось и перевернуло всю мою жизнь. Можно ли назвать это любовью, я не знаю. Любовь — это необязательно человек. Мужчина или женщина. Необязательно что-то конкретное. Любовь — это мечта. Идея, которая заставляет за собой гнаться. Это желание жить. Это то, что держит тебя, когда ты висишь на краю пропасти, и это то единственное, что заставляет тебя сделать шаг в сторону спасения, когда ты стоишь перед опасным выбором. И причиной спасения будет не смелость, не жалость к себе — а любовь. Для меня любовь — это искусство.       Чонгук опустил голову. Другого от Юнги и нельзя было ожидать. Он подумал, что тот вот-вот откроется ему, покажет, что у него на душе, в голове и мыслях, чтобы Чон мог понять, чем хен дышит, что ему снится. Но даже если Мин и говорил правду, она только отдаляла их. Чонгук по-прежнему чувствовал огромную пропасть между ними. Радовало лишь то, что сам художник ее не замечал.       — Не хочешь прогуляться? — предложил Юнги. Он никогда не спрашивал, а если в его словах звучал вопрос, то это только по привычке. На самом деле он говорил: «Я иду гулять, и ты идешь со мной».       На улице мир казался еще более опустелым, чем с балкона. Оставленные словно впопыхах по обочинам дорог автомобили казались заброшенными и давно забытыми, с немым отчаянием ждущие своих хозяев, которые никогда не вернутся. Магазины и кафе были закрыты, лишь в круглосуточных забегаловках горел уже ненужный свет. В воздухе витал запах нового, еще не наступившего дня. Он был полон неоправданных ожиданий и уже наполнялся новыми желаниями. Новорожденные, они были еще полны сил и готовы к исполнению. Но пока только 5.30 утра. В 5.30 утра все могут перевернуть мир, а вот сохранить свой пыл и решительность до полудня — далеко не каждый.       Юнги как всегда молчал, но молчание его было совсем иное, чем в начале их знакомства. Раньше он не говорил, потому что не считал нужным говорить с Чонгуком. Сейчас — потому что отпала необходимость. Он был одет в широкую серую футболку и такого же цвет штаны, только темнее оттенком. Сегодня художник выглядел умиротворенным — Чон почти мог разглядеть тихую в меру разбавленную равнодушием улыбку на лице старшего. Сам же Чонгук был расстроен. Он хотел подойти к Мину ближе, намного ближе, знать о нем все, знать, что вызывает эту улыбку на лице и улыбка ли это. Хотел знать, что чувствовал Юнги наверняка, стоя тогда на берегу моря, впервые с родителями; хотел видеть, как он взял карандаш в руки и нарисовал свою первую картину, как горели его глаза и идея, большая, судьбоносная, приведшая их сюда сегодня, родилась в его голове.. Он хотел узнать его родителей и школьных друзей, ел ли он хлопья на завтрак и какие оценки получал в школе. Чонгук знал, что это глупость, и представлял, как бы разозлился Юнги, узнай он об этом.       Поэтому макнэ молчал, с жадностью глотая странные фразы — обрывки мыслей, чужие воспоминания и рассуждения о немыслимых вещах. Потому что это все был Юнги — эта нелепость, эти рассуждения, эти странности. И он записывал их. Описывал художника в своей тетради: как тот орудует красками, создавая образы. Чонгук не понимал его до конца и не был уверен, что поймет. Но это не мешало ему писать. Напротив, та незавершенность и размытость, с которой Чон писал о Юнги, делала образ художника правдивым и почти живым, дышащим на истрепанных страницах своей необъяснимой печальной трагичностью, смиренностью, дерзостью и бесконечно роковым влечением к искусству.       Тогда Чонгук невольно вспомнил день, когда они с Юнги смотрели фильм. Младший едва уговорил хена выйти на улицу. После прогулки они зашли в небольшой кинотеатр, и из всех фильмов в прокате их внимание привлекла драма «Убей своих любимых». Это было биография известных писателей, таких как Джек Керуак, Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз и других, чьи книги мелькали в скромной библиотеке Юнги.       Несмотря на то, что фильм был автобиографическим, он был снят как художественный. Чонгук был знаком с некоторыми работами битников*, и, глядя на экран, не трудно было представить, что то были авторы известного «Вопля» или «Голого завтрака». Те же провокационные фразы, те же остроты и откровенности, пошлости, за которые роман задерживали на границе, и до того естественные, что в правоте их не оставалось сомнений. Начинающие авторы были совсем как герои своих книг: дикие и крутые, со скомканными душами и сигаретами, торчащими из зубов, пропахшие спиртом и потом, отчаявшиеся и мечтающие, до смерти уверенные в своей правоте и ищущие себе оправдания, — и одержимые, одержимые своеими идеями, которые они несли через всю свою жизнь: до конца, ломая хребет и не чувствуя запаха крови. Ужасно неправильные и борющиеся за правильный мир. И Чонгук с трепетом ловил себя на мысли, что те, кого он видит с экрана, очень напоминают ему их с Юнги. Чон смотрел фильм с замиранием сердца, не понимая до конца, что заставило его почувствовать это смятение и легкое головокружение.       Ориентация великих писателей стала для Гука открытием, и весь фильм он просидел смущенный и даже будто обманутый – он не знал о них ничего прежде. Он вслушивался в разговоры и находил отголоски собственных мыслей, которые тут же терял, стесняясь за них ухватиться. Люсьен Карр, очаровательный блондин и один из главных персонажей, сразу привлек к себе внимание, не столько голубизной своих глаз, сколько своей экстраординарной неправильной личностью, за которой, как не очевидно, хотелось следовать       «Познаваемое впервые все кажется лучше. Хочу, чтобы вся моя жизнь состояла из первых разов. Жизнь интересна, только если она широка».       Эти слова впивались в сознание, как вампир в шею жертвы, только не было клыков и насилия, лишь приглушеный голос и бесконечные разговоры, от которых в мозгу, как от укуса, остались дырочки и теперь кровоточат. Сквозь них внутрь поступал кислород больше, быстрее, чем когда-либо. Мозги начинали бешено работать, крутиться, биться в стенки черепа от нехватки места; идеи фейерверками взрывались одна за другой и с каждым раз все грандиозней, прекрасней, фантастичней. И вот ты, опьяненный, на вершине всего мироздания. Ты счастлив. И именно в этот момент ты наиболее уязвим.       Чонгука бросило в холодный пот. Слишком похожие чувства вызывал Юнги. Каждый раз находясь рядом с художником, Чон забывал про оставшийся мир, он просто переставал существовать. Каждое его слово и взгляд окрыляли, возносили к небесам. И в такие моменты Чонгук не задумывался, что падать — больно.       «Другой любовник врывается во вселенную. Круг жизни поврежден, но со смертью приходит перерождение. И, как все любовники и гнусные люди, я - поэт».       Макнэ посмотрел на Мина. Тот не отрывал взгляда от экрана, на лице — ничего. Невозможно понять, что в него в голове.       «И, как все любовники и гнусные люди, я — поэт».       Аллен Гинбзерг. Кудрявоволосый друг Карра. По сравнению с ярким Лу, Ал остается в тени. И все же, со всей своей незаметностью, он оказывается ключевой фигурой всей истории, одновременно главным героем и сторонним наблюдателем.       «Убейте своих любимых, свои увлечения, свою несовершеннолетнюю реальность. Ничто из этого не принадлежит вашему перу. Это — первый принцип хорошей творческой работы».       Судьбоносная встреча двух разных людей, которым не стоило бы встречаться. Они взаимодополняли друг друга, но не могли сосуществовать вместе. Как шиповник и роза, посаженные вместе, они тесно сплелись в удушающих объятиях, корни их соединились — ни один не желал отпускать другого, но, в конце концов, эти объятия стали смертельными для обоих.       «Есть то, что, однажды полюбив, ты продолжаешь любить вечно. И, если ты пытаешься их отпустить, они просто, сделав круг, возвращаются обратно к тебе. Они становятся твоей частью. Или разрушают тебя...».       У Чонгука перехватило дыхание. Тогда, стоя у реки Хан и глядя на взошедшее солнце, что освещало один за другим просыпающихся в квадратных окошках людей, Чонгук впервые отчетливо и с безжалостной ясностью осознал, что он — зритель этого представления, мимоходом забежавший на сеанс. Точно так же, как и Аллен в жизни Лу. И пускай ему там очень понравилось, пускай он останется в зале до самого завершения, даже если оно и будет значить завершение жизни — он сможет видеть лишь то, что творится на сцене. То, что сам Юнги показывает. А жизнь за сценой так и останется загадкой, волнуя шевелением ширмы, шарканьем ног и звуком приглушенных голосов внутри.       Когда Юнги и Чонгук возвращались назад, люди уже успели заполнить улицы своим дыханием, а машины выбрасывали выхлопные газы в воздух, с шумом проносясь под окнами. Жара поднималась, и голова мгновенно начала тяжелеть. Как только Юнги зашел в квартиру, сразу лег спать на диване. Чонгук поставил собственноручно купленный вентилятор и направил в сторону хена, и, чтоб того не продуло, слегка укрыл тонким одеялом. Сам уселся на пол напротив, прислонившись к стене — так открывался отличный вид на спящего Мина. Чонгук хотел продолжить писать, пока не забыл сегодняшние слова художника, но вдруг неожиданно расплакался. Слезы покатились сами по себе, и парень не сумел их остановить. А впрочем, и не нужно. Пока Юнги спал, младший мог себе позволить быть слабым. Наверно, он слишком устал. Быть в постоянном напряжении и страхе. Ведь, несмотря на внешний вид и поведение, Чон не был таким сильным, как хен. Он опасался — за свою жизнь, за жизнь Юнги. За завтрашний день, когда все может разрушиться. Его будущее, на которое он так упорно работал прежде, казалось, утонуло в чувствах к Мину, и макнэ не знал, сможет ли выбраться живым. Он сомневался — зачем он здесь, правильно ли поступил, бросив все, вернув Юнги к искусству. И что будет, если тот однажды исчезнет. Это было самой страшной мыслью Чонгука, бросавшей парня в холодный пот и заставлявшей до боли кусать костяшки пальцев, чтобы отогнать плохие видения. Он никогда не думал, как тот может исчезнуть — умереть, просто уйти, прогнать младшего — это, как ни стыдно было признать Чонгуку, его не так волновало. Ему просто было необходимо присутствие Юнги в жизни и все. Тогда можно и в ад, и на войну, — ведь ему будет о ком заботиться. А это теперь — его первая необходимость: хлопать артисту из темного зала, подсказывать забытые строки и поймать, если тот потеряет сознание.       Проснулся Юнги только под вечер, когда температура немного спала и стало чуточку прохладней. Вентилятор работал только в сторону художника, и Чонгук, изнемогая от жары, остался в одной хлопчатой рубашке белого цвета и шортах. За окном раздавались крики уличных продавцов, звуки скольжения шин по асфальту и сигналы автомобилей, свет фар которых разрезал пыльно-серые сумерки. Чонгук стоял за мольбертом и разглядывая последний рисунок, когда Юнги открыл глаза.       — Что делаешь?       Художник обошел парня и стал за его спиной. Оба смотрели на рисунок. Там был изображен пейзаж из окна движущегося поезда. Зеленые луга и деревья в отдалении превратились в одну сплошную зеленую полосу, лишь меняя оттенки — тут желто-зеленый, тут изумрудный, а тут салатовый. И в этом огромном поле зелени солнечными призраками мелькали размытые головы подсолнухов, устало тянущиеся в сторону заходящего солнца. Погода стояла пасмурная, и цветы не могли показать себя по всей красе, блистая в ослепительных лучах — напротив, они напоминали старичков и старушек, отживших свой век и смиренно направляющихся к предсмертному одру. А поезд — новая молодая бьющая ключом и полная энергии жизнь, она проносится мимо, стремительным ветром обрывая лепестки и роняя семечки на землю — теперь она вся усеяна ими и черна. Если приглядеться, в сине-серых завихрениях тучевых облаков можно разглядеть темные тени, сильно похожие на человеческие силуэты — это отражение пассажиров в окне, а картина — то прозрачное стекло, отделяющее неостановимое будущее и слепыми глазами его провожающее прошлое.       У Чонгук мурашки пошли от этой картины. Она сразу ему не понравилась. Нет, была красивая, даже слишком... . Слишком реалистичная, что казалось и поле то существует по ту сторону холста, и поезд. И он боялся, что художник сам сядет на этот поезд и уедет навсегда.       — Почему ты не рисуешь людей? — спросил макнэ. — После того портрета Бёль, я ни разу не видел, чтобы ты снова рисовал людей. Всегда пейзажи, и такие жуткие.       — Жуткие? — удивился Юнги, садясь на диван и закидывая ногу на ногу. Он зажег сигарету и поднес к губам, на них играла улыбку — он явно был рад произведенному эффекту. — Разве это жутко? Это прекрасно.       Чонгук не ответил, и Мин продолжил говорить.       — Что ты представляешь, глядя на эту картину? О чем думаешь?       — О смерти, — не особо задумываясь, ответил Чонгук.       — Ты боишься умереть?       — Нет, но мне было бы жаль умирать.       — Вот как? О чем тебе жаль? Что бы ты хотел сделать, прежде чем тебя засунут в ящик?       — Я никогда не думал об этом.       — Скажи мне. Подумай.       — Я не знаю.       — Ты знаешь, черт возьми! Просто включи свою голову и подумай! — Юнги отчего-то вдруг разозлился. Он встал и начал ходить по комнате, переставляя вещи: снял с мольберта рисунок, натянул новую бумагу, копошился в красках.       — Но я, правда...       — Хватит уже каждый раз отвечать «не знаю», хватит прикидываться, что не знаешь, что делать со своей жизнью. Ты прекрасно знаешь. Твои глаза горят желаниям, думаешь, я не вижу?       Юнги больно вцепился в плечи Чонгука и поставил его под единственную горящую лампу в потолке, так, чтобы часть его лица осталась в полутьме. Бросив короткое «не двигайся», уселся за мольберт и начал рисовать.       — Ты сказал, я не рисую людей? Сейчас я хочу запечатлеть этот взгляд, покуда он еще жив, — пробормотал Юнги, внаглую разглядывая Чонгука. — Постой, — вдруг замер Юнги. Подошел вплотную к Гуку, так, что тот мог почувствовать взволнованное дыхание художника. Мин расстегнул несколько верхних пуговиц на рубашке младшего, оголяя ключицы. Чонгук почувствовал холодные пальцы у себя на шее и сглотнул. Затем Юнги смочил волосы модели водой из бутылки и растрепал, а остатки жидкости разбрызгал прямо легкую полупрозрачную рубашку, с улыбкой прошептав: «Будь хорошим мальчиком, не шевелись». После отступил на несколько шагов, оглядел свое творение и удовлетворительно заключил. — Великолепно.       Юнги принялся рисовать, бросая на Чонгука неоднозначные взгляды. То в них мелькало восхищение, то ненависть, и сменялась желанием. А младший застыл, не в силах пошевелиться. Почему хен разозлился и кричал на него? Что он от него хочет? Чонгук устал теряться в догадках и раздражен своей беспомощностью. Сейчас он возьмет и уйдет, соберет все вещи, что принадлежат ему и заберет с собой. И будет сам распоряжаться своей жизнью. Будет...       — Ну что, придумал? — говорил Юнги, не отрываясь от картины. — Ты должен ответить мне на вопрос.       «Вопрос?...». Чонгук его забыл.       — Чего ты хочешь от жизни, Чонгук? — помог художник, на мгновение заглядывая ему в глаза и снова опуская их к мольберту.       — Я знаю, чего точно не хочу.       — Ну же, — улыбался Юнги, чрезвычайно довольный.       — Я не хочу проснуться через десять лет и осознать, что отсутствовал в своей жизни, позволил кому-то другому прожить ее за меня.       — Потрясающе!       — Не хочу осознавать, что из опасения быть эгоистом упустил свое счастье. Что испугался того, о чем мечтал, потому что оно выглядело иначе, чем в моих представлениях.       — Мне нравятся твои мысли, Чонгук. Продолжай.       — Я не хочу жалеть о том, что, желая быть любимым, но не получая любви, сбежал, и лишил себя возможности любить.       Юнги молчал и лишь тихонько улыбался. Затем подошел ближе и погладил младшего по щеке измазанными в краске пальцами. Чонгук почувствовал, как та липким ощущением остается на коже, чувствовал резкий запах химикатов. Но ничто не могло сравниться со взглядом глаз напротив, которые обещали ему все удовольствия на земле. И столько же боли. Он пьянел от этих карих глаз, и теперь заговорил еще откровенней.       — Я, как и ты, не был влюблен, хен. Я тоже думал, что неспособен на это. Чувствовал себя таким жалким.       — У тебя была когда-нибудь девушка? — спросил Юнги с серьезным видом, снова возвращаясь к работе, а получив в ответ покачивание головой, продолжил. — А парень?       — Нет.       — За все это время я ни разу не видел, чтобы ты ходил на свидание или говорил о ком-нибудь с интересом.       — Так и есть, никого не было.       — Ну, это ничего, — успокоил его Юнги. — И я тоже раньше не мог любить, пока не нашел себя в искусстве. Однажды ты тоже что-нибудь найдешь. Или кого-нибудь.       «Я уже нашел».       — Ну, а ты кого предпочитаешь, парней, девушек? Или всех?       — Я не знаю, — пожал плечами Чонгук. Этот вечер утомил его. — Зачем всему придумывать имена? Приобретая имена, предметы теряют свое значение и начинают крутиться лишь в той оболочке, ограниченные понятиями того имени. Некоторые вещи должны существовать без имени и без причины, никто не должен их приручать. Так они не утратят свою невинность. Иначе это мерзко. Это обезличивает. Лишает чувств и всякого смысла.       — С каждым разом ты все больше удивляешь меня, Гуки, — произнес Юнги без улыбки, но в его голосе звучала гордость.       «Не знаю, — подумал Чонгук. — Не знаю, что все это значит и есть ли во всем этом смысл. Кто я? Гей? Или просто свихнувшийся придурок? Я люблю тебя, так какая разница, как это называется».       Но вместо этого вслух сказал:       — Я хочу написать книгу, хен. Книгу о тебе. Хочу, чтобы тебя запомнили.       — Запомнят, — заверил его Мин и, встав рядом с ним, повернул картину лицом. — Нас запомнят.       На холсте был изображен парень по плечи. Огромный, он словно занимал собой все пространство и с каждым морганием ресниц смотрящего становился все больше, заполняя собой и свои чувствами все. Злость, кипевшая в мокрых глазах, давно скрываемая страсть, что прорвалась наружу, любовь, которая убивала изнутри — все было в них. На бледных, точно вырезанных ножом скулах все еще блестели не успевшие высохнуть зеленые и черные мазки. Сережки на ушах играюче поблескивали, отражаясь в каплях воды на губах, шее, ключицах. От парня веяла отчаянием, и, казалось, его темная душа просачивалась наружу, сквозь бумагу, пропитывала ту темными цветами, и вот уже фон вокруг него окрасился в черный. Будто маленькие демоны, что зажгли свет в этих глазах, прятались за спиной.       — Мир, наконец, увидит лицо «Мальчика с Луны», — провозгласил Юнги, любуясь творением.       — Так это он? — спросил Чонгук.       — А кто же еще?