Путешествие Мальчика с Луны

      Намджун был единственным ребенком в семье и, может быть, именно поэтому вырос замкнутым и необщительным, по сравнению. Все началось еще тогда, когда он в первый раз переступил порог детского сада: с новым красным рюкзачком, на котором красовался герой всех мальчишек, Человек-паук, и цветными мелками — стоило открыть коробку в общем зале для игр, как их тут же расхватали, но Намджун был не в обиде. Он очень хотел завести друзей, пусть для этого и надо было пожертвовать новыми мелками. Однако с первого дня все не задалось. Намджун был выше и крупнее мальчиков своего возраста, так что его невольно отделили от основной массы. Так часто происходит в обществе: когда появляется новое лицо, люди осторожничают, приглядываются, не дают приблизиться слишком близко, и лишь спустя некоторое время, когда обе стороны привыкнут друг к другу, незнакомец может стать полноправным членом коллектива. Но в случае с Намджуном все произошло не так. Шли месяцы, годы: из детского сада в школу, потом старшие классы — а он так и оставался на стадии отвержения. Он так и оставался чужаком.       Если поначалу это огорчало, то со временем почти перестало беспокоить: с любой трагедией можно свыкнуться и любую судьбу принять, не познав другой. В подростковые годы, когда одиночество ощущалось особенно сильно, Намджун нашел свое призвание. Будучи без дела, пока одноклассники ходили группами в кино и за мороженым обсуждали очередные сплетни в школе, Ким проводил время за чтением книг. Знакомство с книгами он начал поздно: только во втором классе средней школы, — и то по настоянию матери, женщины глубоко одухотворенной, которая к тому же работала в школе учителем литературы. Говорила она всегда неторопливо и негромко, но так, что все прислушивались. Речь ее лилась гладко, дикция была безупречной, а содержание радовало своей глубиной и свежестью взглядов. Получив хорошее образование в молодости, она знала ему цену, и делала все, чтобы и ее сын мог достойно выучиться. Отец Намджуна, строитель, был человек простой, чуть грубоватый, но не лишенный чувственности. Он не мог похвастаться глубокими познаниями в литературе или точных науках, но свое дело знал на отлично и, умудренный опытом, много чего понимал о жизни. Это он научил Намджуна разбираться в технике и уметь делать все своими руками.       Именно влияние обоих родителей позволило маленькому Киму развиваться в разных направлениях и познать мир со всех сторон. И хотя литература не была ему чужда — какое-то время он даже мечтал стать писателем, — любовь к науке оказалась сильнее, и именно с ней он решил связать свою жизнь. Окончательный выбор пришел далеко не сразу, скорее, подкрался незаметно: он с жадностью зачитывался книгами, не замечая, что каждый урок физики ждет с нетерпением. И вот, в один день, читая биографию Никола Теслы, Намджун вдруг осознал, что такая жизнь — для него. Что это — именно то, к чему стремится все его существо. Когда он сообщил родителям, что нашел свое призвание, они открыли бутылку шампанского, разлили по бокалам и дали один Намджуну, поднимая тост за будущего физика. Он и по сей день помнил вкус этого искрящегося щипучего напитка, слаще которого, как показалось Киму, он никогда не пробовал. А несколько лет спустя, сжимая в одной руке чемодан, а в другой — любимый томик стихов, Намджун сел на скоростной поезд до Сеула, где находился университет, в котором он собирался изучать естественные науки.       Наука заменяла ему друзей и еду. Он учился усердней всех в группе, брал больше факультативов, чем кто-либо, и оставался в библиотеке до самого закрытия. Библиотекарша, хрупкая пожилая женщина, даже узнавала его по шаркающей походке и часто угощала печеньем. Его усилия не прошли даром, и вскоре его заметил преподавательский состав. Высокий, забитый и неуклюжий Намджун нашел то, в чем был лучшим, в чем никто не мог с ним сравниться. И был по-настоящему счастлив.       Когда Намджун перешел на второй курс, у матери обнаружили рак груди, и к концу года она умерла. Намджун тяжело переживал эту потерю, и неизвестно, сумел бы он выбраться из того мрака, которым была наполнена его жизнь и его мысли, если бы не друзья. Первые в жизни друзья — Тэхен с родного района, мать которого была хорошей знакомой матери Намджуна и весь последний год отправляла сына присматривать за больной женщиной, пока Кима младшего не было не дома. Через Тэ Намджун познакомился с Чимином, Хосоком и Юнги. Не привыкший к большим и шумным компаниям, Намджун в их обществе вел себя угрюмее обычного, но новые друзья, зная о болезни его матери, относились с пониманием и, несмотря на отсутствие отклика со стороны Кима, продолжали общение. Мало-помалу Намджун привык к болтливым Хосоку и Чимину с Тэхеном, а в Юнги, порой находя отражение собственных мыслей, признал родственную душу. Так случилось, что одно из самых радостных событий в его жизни — появление друзей — совпало с потерей самого близкого человека на Земле. И, может быть, поэтому, пережив это несчастье вместе, их связь, странная и только зародившаяся, окрепла на годы вперед.       Сейчас Намджун уже закончил университет и работал в одной престижной фирме, куда его, как блестящего выпускника, пригласили еще за три месяца до получения диплома. И хотя должность он занимал пока низкую — помощник инженера, это был выгодный вклад в будущее компании и самого Намджуна. Область разработок фирмы была обширной: начиная от гигантских машин, весом более сотен тонн, для промышленности и заканчивая микрочипами. Производственный отдел инновационных технологий, в котором работал Намджун, занимался улучшением качества имеющихся продуктов и внедрением новшеств. В лаборатории, которая стала для Кима родным домом, всегда кипела работа: люди в белых халатах сновали туда-сюда, на фоне всегда гудел какой-нибудь аппарат, бумаги с расчетами и схемами передавались из рук в руки. И все это происходило с бешеной скоростью, будто задачей их отдела было обогнать само время. Проработав на новом месте месяц, Намджун понял, что эта мысль-сравнение — не просто красивая метафора. То, чем они там занимались, и вправду походило на борьбу с природой. Совершенно разные люди, объединенные одной страстью, собирались в группы ради единственной цели — взять власть над будущим. Машины, смартфоны, ноутбуки, планшеты и другие гаджеты — это то, что контролирует целое поколение. И это все было у них в руках. Они упивались своими знаниями, своим превосходством и преклонялись перед судьбой, которую сами выбрали. И Намджун не был исключением. Каждый новый день он встречал в своей маленькой съемной комнатушке с протекающими потолками и изъеденными тараканами обоями и с воодушевлением отправлялся в Царство Будущего — так он любовно назывался место своей работы. Там царил порядок из вечного хаоса цифр, схем и расчетов, а воздух пропах пластмассой и химическими веществами. Этот был мир, которому Ким Намджун мечтал принадлежать. Где все было под контролем и неудачи всегда объяснялись ошибкой в расчете. Мир машин был ему более понятен. Там всегда присутствовала логика. Машины подчинялись, и каждая деталь выполняла свою роль в работе механизма. Никто не предавал, никто не хитрил, не искал выгоды для себя. Намджун думал, что если бы общество работало по принципу машин, мир был бы намного счастливее.       Загибаясь в три смены на работе, Намджун возвращался в комнату, которую снимал квартире у сумасшедшей старухи с семью кошками. Пожилая женщина была одинока и совсем выжила из ума. Лицо ее было сплошь покрыто морщинам, спина изогнута идеальной дугой, а все ее вещи были пропитаны странным сочетанием лекарств и кошачьих экскрементов. Основную часть дня она проводила в парке неподалеку, прикармливая голубей и ругаясь на прохожих. Если это не удавалась из-за непогоды, она сидела дома, разговаривая со своими кошками, и неустанно щелкала пульт от телевизора, который работал на полную громкость. По вечерам, когда это занятие ей наскучивало, она звала Намджуна и рассказывала ему о своей жизни, о своей молодости и любовных интригах. Сначала Ким слушал ее терпеливо, но потом это ему надоело, и он стал чаще задерживаться на работе, ночуя там неделями.       Другой причиной тому была его комната, в которой зимой было невозможно холодно, а летом — невыносимо жарко. Окно ее выходило на завод через дорогу, и выбросы газа летели прямо в комнату к Киму. Отсыревшие стены воняли канализацией, и иногда на квартиру совершались нападения уличных клопов. По вечерам, если удавалось закончить работу пораньше, парень, перебиваясь лапшой быстрого приготовления, читал книги, иногда разговаривал с отцом по телефону. Последний сильно постарел, до конца так и не оправившись после смерти жены. Он, прикладываясь к бутылке, как предполагал Намджун, все твердил, как гордится сыном. И порой эта гордость младшему Киму казалась совершенно излишней. «Это только начало», — говорил он всегда.       Сейчас все это — лишь первая пристань на пути к мечте: цель казалась так далека, а Намджун уже устал. Уже устал и так давно не говорил с кем-то по душам, как с Хосоком. Не смеялся, как смеялся всегда с Чимином и Тэхеном. Не чувствовал того спокойствия от молчания рядом с Юнги. Не говорил о музыке, как делал это часами с Чонгуком. Он скучал по друзьям, по семье. И иногда, стоя у окна и глядя на клубы отравляющего дыма, он думал обо всем. О том, куда их, как и этот дым, несет в этом мире и к чему в итоге приведет. И правильное ли направление они выбрали, и был ли у них этот выбор или им только казалось.       Все вокруг шло, как и должно было, но от этого отнюдь не казалось правильным. И в воздухе вперемешку с прелым запахом плесени витал запах опасности. Словно Намджун знал заранее, что за одним поворотом наступит конец света — его собственный конец, и тот маленький мирок, в котором жили и вращались все его близкие люди, разрушится тоже. Но не знал, за каким из поворотов этого следует ждать. Был постоянно настороже, хотел все контролировать. И догадывался, что все попытки сопротивления тщетны.       К началу осени ему вдруг позвонил Хосок и попросил о встрече. Несмотря на занятость, Намджун выделил другу время, так как тот никогда бы не попросил об этом попусту. Да и не виделись они давно.       Чон Хосок закончил университет этим летом, и, к удивлению старшего, сразу решил пойти в армию.       — Я думал, ты хочешь сначала поработать, — осторожно начал Намджун. Они сидели в забегаловке у железнодорожной станции, на которой Хосок только что высадился, и пили странный на вкус кофе. Обратный поезд отправлялся через два часа. В заведении не было никого, кроме них, снаружи мимо окна проходили редкие прохожие. Поодаль, темной полосой уходя за пределы видимости, виднелись рельсы. На них время от времени, громыхая, проносились тяжелые поезда. — Сделать карьеру, а потом на службу. Многие сейчас так делают.       — Да, я знаю, — улыбнулся Хосок. Он всегда улыбался, даже когда не нужно. Есть такие люди, которым нужно было научиться говорить правду, и Хосок был одним из них. Но Намджун все видел без слов. — Я ведь так и планировал, если бы не обстоятельства.       — Какие обстоятельства?       — Чимин и я… — начал было Хосок, но горло его пересохло, и он закашлялся. Глотнув кофе, он с надеждой посмотрел на Кима. — Ты ведь все знаешь, да, хен? Я признался ему. Не мог не признаться.       Намджун кивнул.       — Это ведь было очевидно! — Хосок вдруг стал эмоционален. Всплеснул руками и со злостью ударил кулаком стол, и кофе в чашке расплескалось. Оба парня проигнорировали темное пятно, расползающееся по столику. — Я люблю его. С того самого момента, как увидел его на крыше, готового броситься вниз. Он был вне себя, его знобило. Я не видел более несчастного человека. А после, когда этот период прошел, я узнал, как Чимин умеет улыбаться — так, как никто другой не сможет. И пообещал себе, что сохраню это улыбку на лице как можно дольше. И представь, каким счастливым я становился, замечая, что ее причиной зачастую являюсь я. И тогда я подумал, у нас будет шанс.       — Он отверг тебя? Не может быть, — не поверил Намджун. Пак Чимин никогда не умел скрывать своих чувств, а сейчас они были очевидны.       — Отверг, — горько усмехнулся Чон. — После случая с Юнги он всего стал бояться. Даже собственной тени. Ему кажется, что и она в один день исчезнет.       — Но ведь у вас все взаимно, в чем проблема? — не понимал Ким.       — Он всего опасается. Говорит, не хочет рушить мою жизнь. Я только закончил университет, должен найти работу, девушку.… Как все нормальные люди. И мой отец, ты знаешь, очень строгий, человек старых принципов. И, если он узнает, что я гей, вышвырнет из дома.       — Это действительно так?       — Я очень удивлюсь, если будет иначе, — со смиренностью в глазах улыбнулся Хосок, — но не в этом дело. Я говорил Чимину, что на это наплевать. Мы и сами справимся. Что, в конце концов, они примут меня таким. Или не примут вообще. Здесь я уже ничем не могу помочь, но заново родиться и стать правильным я уже не могу. Но впрочем, будь у меня шанс, я бы не стал ничего менять       — И ты решил сбежать в армию?       — Да, это своего рода побег, ты прав. Просто, нам нужно время. Я молюсь только на него. Что время образумит его, и он успокоится.       — Что ж, это твое решение. В нем есть логика. Ты уже сказал ему?       — Нет, только собираюсь. Но прежде хотел поговорить с тобой. Убедиться, что не делаю ошибки.       — Вам нужно время, ты прав. За два года он и сам встанет на ноги, возмужает. И успеет соскучиться. Если тебе кажется это верным решением, если ты все обдумал и взвесил, я поддерживаю тебя.       — Спасибо, хен. Это мне и надо было услышать.       Когда Хосок вернулся домой, был уже вечер. Огни знакомых улиц, которые он вскоре покинет, горели тусклым желтоватым светом, едва освещая дорогу под ногами. Тут и там на глаза попадались старые объедки, мятые упаковки из-под чипсов и пустые банки с газировкой, газеты, грязные отходы от маленьких ларьков уличной еды, которыми были наполнены улицы днем, растекались некрасивым пятном на асфальте. Некоторые магазины еще горели, и вывески на них уныло таращились на редких прохожих, совсем как хозяева заведений — те сидели внутри, уткнувшись носом в платежные счета или курили на ступенях у входа, переговариваясь с соседями.       На этих улицах он, Хосок, вырос. Этот запах коптящегося на улице мяса вперемешку с ароматом готовящихся на улице булочек и ворчливые продавцы, провожающие тебя недовольными усталыми взглядами, и эти мятые банки Кока-колы под ногами, которые когда-то заменяли ему с друзьями футбольный мяч — все это его дом. Он любил его настолько, насколько можно любить провонявшие канализацией улицы, и всегда с улыбкой вспоминал проведенное здесь время. Но, как и Намджун, мечтал вырваться отсюда. Хосок знал, что за пределами его маленького мира, есть большой, неизведанный, удивительный, и стремился к нему. Но теперь, когда приближалось время покинуть дом, в сердце прокрадывался страх. Ведь дома хорошо, дома все понятно. Пусть порой не всегда хорошо, не всегда все гладко, но дом и семья — это единственное место, которому ты безоговорочно принадлежишь, где простят, примут и ничего не будут требовать. Когда Хосок учился в университете, даже находясь вдали, он постоянно возвращался домой. И сейчас, наконец получив диплом журналиста, вернулся домой в последний раз. Армия — первый причал на пути к самостоятельной жизни в большом мире. Решение было принято спонтанно, и по большой части из-за их размолвки с Чимином, но сейчас Хосок осознал, что ему это необходимо. Перемены. Страшное слово, но для отчаявшегося человека — единственное спасение.       Перешагнув порог дома, Хосок услышал из гостиной звук работающего телевизора, там наверняка сидел отец в теплом домашнем халате с грелкой у ног — в последнее время у него обострился артрит и без горячих ванн и лекарств было не обойтись. Заглянув в комнату, Хосок убедился в своих предположениях, и так как отец не шевельнулся и не окликнул сына, он прошел вглубь по коридору, где из приоткрытой двери на пол падала полоска мягкого свет и слышались приглушенные голоса. От звука этих голосов Хосоку делалась так тепло и уютно, будто расплавленный мед растекался внутри, еще долго сохраняя ощущение покоя и безопасности.       Мама и сестра. Они сидели на кровати, в аляпистых пижамах, по-девичьи подогнув ножки, и, склонившись над какой-то книжкой, возбужденным шепотом что-то обсуждали — совсем как в детстве, когда пятилетняя Сольхи призналась матери, что ей нравится друг старшего брата, который тогда учился во втором классе, а мама, увидев не вовремя заглянувшего в комнату Хосока, прогнала его из комнаты, приговаривая, что это их «девичье дело». Вспомнив эту картинку, повзрослевший Хосок улыбнулся. Сольхи услышала смешок и подняла голову. Взгляд был такой же, что и семнадцать лет назад: удивленный, чуть стыдливый и лукавый. Только Хосок подумал, что его снова сейчас прогонят, как мама, заметив сына у двери, радостно всплеснула руками:       — Ну что ты стоишь, заходи! Голодный? Обедал? Давай разогрею еду, — она уже соскочила с кровати и заспешила в кухню, но Хосок ее остановил.       — Я не голоден, мама, спасибо. Чем это вы занимаетесь? Опять своими «девичьими делами»?       — Ой, будет тебе, взгляни сюда! — мама усадила сына на кровать и повернула к нему книгу, которую Сольхи держала в руках.       Это оказалась не книга, а модный журнал. Если точнее, свадебный каталог. Глянцевые страницы пестрели нежнейшими цветами и оттенками белого и кремового, в каталоге было все для свадеб, начиная от нарядов для жениха и невесты, заканчивая подставками для бокалов шампанского.       — Красота, правда!       Глаза двух самых дорогих ему женщин светились от счастья, и он сам вдруг почувствовал, что внутри него созревает, разрастается с каждым вздохом необъяснимая радость. Хосок знал, что Сольхи выходит замуж: ее парень, начинающий актер, с которым она встречалась уже шесть лет, сделал ей предложение два месяца назад. Но точной даты пока еще никто не называл, и он на время забыл об этом. А сейчас, вспомнив, ощутил и страх, и беспокойство, и облегчение.       Мама все рассуждала, какие бантики будут смотреться лучше и что стоит надеть невесте, диадему или фату, а Сольхи почему-то молчала, лишь тихо улыбалась, время от времени кидая на брата ласковый взгляд.       Сколько себя помнил Хосок, они с сестрой всегда ругались. Из-за неподленных игрушек, одежды, которую они друг у друга таскали, из-за еды и место у стола. Росли бок о бок, порой ненавидя друг друга, но никого ближе не имея. Мать и отец, оба тяжело работающие — мать в швейной мастерской, отец в бухгалтерской конторе — всего добились сами. Хотя все — это лишь двухкомнатная квартира в одной из немногих многоэтажек их района, подержанный минивэн и несколько миллионов вон в банке. Женились они рано, когда мать забеременела старшим ребенком, поэтому все трудности они преодолевали вместе. Отец был вспыльчив, обладал строгим нравом, придерживался консервативных взглядов и в политике, и в жизни. А мать была, напротив, мягка и терпелива, и именно благодаря ей этот брак сохранился на долгие годы, ставшие самыми счастливыми. Она не раз мирила детей с отцом, чьи желания и мнения расходились, и оставалась другом каждой стороне. Это она уговорила дать шанс будущему мужу Сольхи, когда они, молодые и еще неопытные, пришли в дом знакомиться с родителями, и это она убедила отца разрешить Хосоку обучаться на факультете журналистики, вместо того, чтобы продолжить работу в конторе отца. Дети боялись и уважали отца. И хотя число откровенных разговоров с ним можно было пересчитать по пальцам, а конфликты и разногласия с ним были обычным делом, они любили обоих родителей одинаково горячо, но только в одном случае могли в этом признаться, в а другом — нет.       Между братом и сестрой были еще более тесные отношения. Они продолжали дразнить и задирать друг друга, даже когда возраст обоих перевалил за двадцать. У них было мало общих интересов, круг друзей не пересекался, но все же была связь — всепрощающая и всепонимающая. Каждый из них почти наверняка знал, что чувствует другой, и успевал быть рядом или, наоборот, позволял остаться одному.       Когда мама, наговорившись, пошла на кухню ставить чайник и накрывать на стол, Хосок устало повалился на кровать сестры, а Сольхи встала убрать каталог и распечатанные фотографии свадебных платьев в комод. Она все еще молчала, и Хосок чувстовал, что сестра хочет о чем-то поговорить.       — Значит, 29 августа, — задумчиво протянул старший брат, глядя в потолок, — красивая дата.       — Мы хотели успеть до твоего ухода в армию, — ответила Сольхи, садясь на край кровати. Она смотрела на брата сочувственно и даже с жалость, но он лежал с закрытыми глазами и этого не видел.       — Извини, что из-за меня вам приходится в спешке все это делать.       — Да мы и так с Юнсу планировали сыграть свадьбу в конце лета, — она пожала плечами, затем как-то растерянно улыбнулась. — Все очень хорошо. Я так счастлива, что даже не знаю, куда себя девать от этого.       — Никуда не надо деваться, — рассмеялся Хосок. — Я рад, что ты счастлива, сестренка.       — А как же братик?       Когда Сольхи обращалась так к брату, то всегда вытягивала губы трубочкой и морщила нос, делая эгё*, от которого Хосок никогда не мог устоять и всегда выполнял то, что просила сестра, будь то сокрытие от родителей ночных гулянок младшей или помощь с домашней работой. И сейчас, с закрытыми глазами, он явственно представил милую мордашку Сольхи, но когда открыл глаза, с удивлением обнаружил, что она абсолютно серьезна и даже как-то обеспокоена. Он тут же сел в кровати и взял сестру за руки.       — Что случилось, Сольхи-я? Что не так?       — Оппа, я знаю, почему ты решил уйти в армию так внезапно, — призналась она. Глаза ее были чуть влажные, но решительные.       — Что? О чем ты?       — Чимин-оппа давно не заходил, — только и ответила Сольхи. — Что все-таки произошло?       Хосок тяжело вздохнул, а девушка снова заговорила:       — Да брось, я давно знаю и мне плевать. Я люблю тебя. И я тоже хочу, чтобы ты был счастлив, как и я. Поэтому я и беспокоюсь. Я уверена, Чимин-оппа тоже тебя любит.       — Откуда ты все знаешь, мартышка? — пошутил Хосок и потрепал сестренку по голове, отчего та только отмахнулась.       — Я не знаю, для чего ты принял такое решение и есть ли в этом смысл. Ты хочешь оттянуть время?       — Нет, выиграть, — ответил Хосок. — Я хочу выиграть время.       — Тогда, может это и верное решение, — задумалась Сольхи. — В любом случае, я всегда вас поддержу.       — Чего не скажешь о родителях, — усмехнулся старший брат.       — Не думай об этом. Они, конечно, не будут в особом восторге, но они твои родители. В конце концов, они примут тебя. Если не им, то кому еще это делать? — ответила Сольхи. Но заметив, что ее слова не впечатлили брата, снова заговорила. — Помнишь, как папа кричал, когда узнал, что я встречаюсь с актером театра. Запретил видеться с ним, выбросил все подарки, сказал забыть. Я тогда подумала, что это конец. Но видишь: прошли годы, и я выхожу за него замуж. Просто потому что Юнсу был уверен в себе, в нас. Никогда даже не задумывался, что у нас может не получиться. Он приходил каждый день, приносил подарки, даже если ему их потом бросали в лицо. Выслушивал унижения от отца, был вынужден искать дополнительную работу, чтобы доказать, что в силах заработать деньги. Смирялся, когда отец запрещал мне смотреть его игру в театре. И каждый раз, встречась с отцом, повторял: «Я люблю Вашу дочь». Это фраза для папы была словно лезвие ножа по сердцу, ух, как он ненавидел Юнсу! Но тот был так упорен, что я даже сама удивлялась. Мне было страшно от всего происходящего, и я уговаривала Юнсу остановиться, говорила, что так он только мучает нас всех. А он оскорбился, сказал: «Ты не веришь в нас?». И мне стало так стыдно после его слов. Со временем глядя на него, я и сама поверила, что все получится, что папа однажды полюбит Юнсу и разрешит нам быть вместе. Я думаю, если непоколебимо, напролом идти к цели, если не на секунду не сомневаться, можно не только убедить других людей, но и заставить эту цель подчиниться тебе.       Сольхи замолчала, переводя дух. Потом заключила:       — Со временем отцу надоело злиться. Он проникся жалостью к Юнсу. Затем жалость сменилась уважением. Теперь, как мне кажется, он бы и не позволил мне выйти за кого-нибудь другого, кроме Юнсу, — девушка рассмеялась. Хосок к ней присоединился. На душе стало немного легче.       В это же мгновение из кухни донесся свист закипающего чайника и голос матери, зовущий к столу. Брат и сестра, соскользнув с кровати, обменялись улыбками и в обнимку вышли из комнаты.