Путешествие Мальчика с Луны

      Чонгук сам не успел заметить, как у него появилось столько обязанностей в доме Юнги. Он выслушивал пьяные философские излияния хена, закупал продукты на собственно заработанные деньги, готовил обед, а теперь еще и убирался в квартире. Причем старший ни о чем его не просил — Чонгук брался за все сам.       Когда еда стала обходиться слишком дорого, он выделил деньги из своих подработок на электрическую плиту, которая стояла теперь на груде прочитанных книг, что с каждым разом становилась больше. Кое-как, из необходимости, Чонгук научился готовить — у художника даже появилось любимое блюдо от повара-самоучки: бараньи ребрышки в соевом соусе. Чон готовил их каждый раз, когда Юнги удавалось продать очередную картину в какой-нибудь художественной лавке, и это был своего рода праздничный ужин для них двоих — бараньи ребрышки, красное вино, самое дешевое в супермаркете, и музыка на всю громкость. В такие вечера Юнги становился особенно разговорчивым: говорил о прошлом, строил планы на будущее, а Чонгук жадно вслушивался в каждое слово. Тогда мысль провести вместе всю жизнь, любить и быть любимым виделась такой близкой и потенциально возможной, что, казалось, протяни руку и сумеешь нащупать, ощутить то тепло и счастье, о котором раньше только грезилось.       А пока оно не наступило, Чонгук жил в реальности, которая вполне делала его счастливым. Потому что все, к чему он прикасался, было связано с Юнги. Та посуда, что он мыл, обслуживая в ресторане, и газеты, которые он разносил по утрам, приносили деньги им с Мином. Краски и бумагу, утолявшие голод творческой вспышки художника, Чонгук любовно подбирал и раскладывал по местам, гадая, точно по шифру, что видел хен в своей голове, когда смешивал цвета на палитре. Сам Юнги иногда исчезал из квартиры, оставляя макнэ одного и веля не следовать за ним. Как догадывался Чон, он любил гулять в одиночестве по реке Хан и редко когда брал с собой младшего. Чонгук старался не ревновать хена к подобной привычке, потому что знал, как тот ценит личное пространство, и не мог посягать на его жизнь целиком — он ведь и так теперь занимал в ней большое место. Любому человеку необходимо время, проведенное наедине с собой, — важно, чтобы по возвращении домой его кто-то ждал.       И все же, порой Чонгука не покидало чувство, будто он живет другой, чужой жизнью. И уже давно потерял всякую связь с самим собой — рядом с Юнги границы его личности стирались, вещи принимали другое обличье и настоящее — люди, города, они сами — все делалось нереальным. От этих ощущений становилось страшно, будто земля под ногами начинала таять, и оставалось только послевкусие от их разговоров с Юнги. Но что будет, если вдруг однажды Юнги уйдет и не вернется?       В тот день Мин ушел отдавать законченный портрет Бёль Тэхену, а заодно и наверняка планировал совершить свой вечерний променад. Дома, после длительного перерыва в домашних делах, который позволил себе Гук, царил полный беспорядок: двухнедельной давности немытые кружки из-под кофе, с коричневыми полосками внутри, отмерявшими уровень жидкости; книги, неровной пирамидой расставленные в хаотичные стопки и раскрытые где-то посередине и ждущие, когда их продолжат читать; музыкальные диски, груды красок и кистей и бесчисленное количество набросков на бумаге. Уже порядком наловчившись, Чонгук управился с этим в считанные минуты, и как раз заканчивал уборку, когда раздался дверной звонок. Для возвращения Юнги было слишком рано, да и тот всегда открывал дверь своими ключами, даже когда макнэ дома.       В дверях оказался Чимин. Он выглядел смущенным и расстроенным одновременно. Чонгук усадил его на диван и вручил банку с пивом.       — Спасибо, — неловко поблагодарил Чим, принимая жестянку, и повертел ее в руке. Казалось, он не до конца осознавал, что держит в руке. — А где Юнги?       — Пошел отдавать заказ, — Чонгук тоже присел рядом и немного отхлебнул. Пить не хотелось, но из-за неловкости он не мог придумать ничего другого, чтобы хоть как-то развеять атмосферу.       — Похоже, дела у вас идут неплохо?       — Ну, как сказать. Заказы поступают редко, и продаются картины нечасто. Но как-то живем.       — Но все хорошо, да?       — В каком смысле, хорошо? — не понял Чонгук.       — Не знаю, — тут же засуетился Чимин. — Смотришь на вас, и кажется, живете себе душа в душу.       — Это наверно потому, что не знаем, что на уме друг у друга, — усмехнулся Чон и снова отпил из банки.       — Наверно, — согласился Пак и замолк. Тогда макнэ сам перешел в наступление:       — У тебя что-то случилось?       — Хосок-хен уходит в армию, из-за меня.       — А ты-то тут причем?       — Гуки, он признался мне. Сказал, что любит, — на глазах Чимина появились слезы. Чонгук опешил.       — Так это здорово же! Ты ведь тоже его любишь. Верно?       — Верно, — Чимин заплакал. — Верно. Но я не хочу разрушать его жизнь. Она у него только начинается. Столько возможностей впереди. Он ведь умен, найдет престижную работу, хорош собой и без девушки не останется. А такой неудачник как я только потянет его вниз. Я не хочу забирать у него эту жизнь, не хочу!       — Ну, кто сказал так? Разве ты не можешь быть с ним рядом на протяжении всей жизни? Это то, чего он хочет.       — Ты не понимаешь, — без улыбки ответил Чимин. — Я знаю его больше пяти лет, и могу сказать, что не видел другого такого человека, который бы так сильно старался. И не только для себя, для других. Он учился днями и ночами, чтобы попасть в один из престижнейших университетов страны. И теперь, когда он на пороге новой жизни, я не могу останавливать его. Он должен идти вперед, вливаться новое общество, находить новых друзей, достойных его.       — А ты не думаешь, что на этом пути ему понадобится поддержка? И не просто чья-то, а именно твоя.       — Гуки, ты ведь знаешь, я буду весь для него, когда угодно и где угодно, если ему понадобится помощь. Но начинать отношения — это значит обрекать нас на пожизненную дурную славу. Скрывать? Как долго у нас это получится? Заводить фальшивые семьи только лишь для того, чтобы обманывать окружающих. Разве такая жизнь нам нужна? От этого каждый будет только мучиться. Да, есть люди, которые не шарахаются от таких, как мы, и не считают нас заразными. Но это ведь лишь малая часть. А те люди, где он будет и хочет работать, то общество, в котором ему придется вращаться, — оно презирает всех, кто хоть чем-то отличается от них. Он будет белой вороной среди них, а я этого не хочу. Сейчас ему кажется, что все будет хорошо, но я не хочу, чтобы он жалел после. И причиной своего несчастья видел меня. И даже если он не будет себя винить, я сам не смогу жить спокойно, видя, что он не получил должного счастья.       — А почему ты так уверен, что он будет счастлив без тебя? Что все то общество и люди смогут ему дать то, что не смог ты?       — Этот вопрос слишком сложный, — без улыбки ответил Чимин. Слезы остановились, мрачная тень упала на его лицо, а взгляд окаменел, и Чонгуку показалось, что перед ним сидит совершенно незнакомый ему человек. И все собственные слова вдруг показались Чону глупыми. — Но я знаю наверняка, что там, без меня, у него будет шанс на счастье. А если я останусь с ним, то это как привязать его к якорю и пустить на одно. Оклеймить, одним словом.       Чонгук не знал, что на это сказать. Он не хотел в этом признаваться, но Чимин был прав.       — Так, значит, после твоего признания он решил уйти в армию?       — Да, он был не согласен с моими мыслями. Мы долго спорили, и я был готов сдаться. Счастье казалось так близко, и лишь мысль, что этим временным счастьем я разбиваю все его мечты на будущее, остановила меня.       Гуки сидел и смотрел на старшего, будто впервые увидел. Он всегда казался таким легкомысленным и слабым в эмоциональном плане, но сейчас демонстрировал чудеса выдержки: находиться рядом с любимым человеком, получать любовь и отказываться от нее во благо последнему. Чонгук подумал, что сам не смог бы. Вспоминая Юнги, он бы бросился к нему в объятия, едва тот позовет, совсем не думая о последствиях. По правде говоря, грезя о совместном будущем с ним, Чонгук никогда не задумывался о вещах, способных помешать им. Единственным препятствием здесь были они сами, в частности, Юнги.       — Все будет хорошо, слышишь? — произнес Чонгук, ненавидя себя за эти пустые слова. — Возможно, это и к лучшему. Пройдет время, и кто-нибудь из вас поймет, что ошибался.       — Да, наверное, — согласился Чимин и шмыгнул носом. И натянуто улыбнулся. — А что у вас с Юнги-хеном?       — Если честно, я никогда не думал о проблемах, с которыми мы могли бы столкнуться, если бы у нас вдруг, ну, ты понимаешь, завязались отношения.       — Вам, в принципе, не о чем беспокоятся. Это будет звучать ужасно, но я даже немного завидую вам. Вы оба свободны от всяких обязательств, предоставлены лишь самим себе. Ни родителей, перед которыми несешь ответственность, ни семьи, чьи ожидания надо оправдывать. Прости, я такой дурак, что такое говорю. Но иногда глупые мысли приходят в голову, и ничего с ними не сделаешь.       — Нет, все в порядке, — кивнул Чонгук и задумался. Действительно, у них с Юнги не было никого, кроме друг друга. И от этой мысли сделалось даже как-то легче после рассказа Чимина.       — Тогда не теряйте времени, — улыбнулся Пак. — Вам ничего не мешает, только не помешайте себе сами.       — Спасибо.       Чонгук вдруг вспомнил, что Юнги должен скоро прийти, и почти в это же время Чимин встал, собираясь уходить.       — Хосок-хен поступает на службу в начале осени. Еще есть время.       — Поссорились вы или нет, ты ему сейчас нужен, — сказал Чонгук. — Хотя бы как друг.       Чимин кивнул и скрылся за дверью.       Заходящее солнце еще одного знойного дня лета освещало полупустые улицы, обличая танцующий хоровод пыли в душном воздухе. Последние морковно-красные лучи еще дрожали над горизонтом, но жить оставалось им недолго — подчиняясь ходу времени, они уйдут, забирая остаток вместе с собой и этот июльский вечер, но не тревоги.       Чимин шел по дороге, опустив голову и уткнувшись взглядом в асфальт, не замечая и его. Он думал, но не о минувшем разговоре и даже не о них с Хосоком. Он думал о своей жизни и том, какое место в ней занимает сам. Все существование Чимина сводилось лишь к тому, как оно влияло на людей вокруг него, и было для него самого ценно только этим. И сейчас, Чимин, шагая по запыленным дорогам уходящего знойного вечера, всерьез задумался. О себе. О том, чего хочет. О том, кем является.       В школьные годы Чимин был известен как добрый общительный парень. Никаких выдающихся способностей у него не было, да и знаниями он не блистал, но никому и в голову не могло прийти жаловаться на него. Он был отзывчив, помогал учителям и одноклассникам, иногда, когда того требовали обстоятельства, мог проявить ответственность и если чего-то сильно хотел, умел прикладывать усилия. Еще Паку была свойственна рассеянность, которая только добавляла ему шарма.       Семья Пак никогда не могла похвастаться высоким материальным положением: оба родителя были выходцами из низкого социального класса. На своей родине, в Пусане, где они познакомились и вскоре женились, продавали на рынке рыбу — это был семейный бизнес: старшие и опытные родственники ныряли в воду и отправлялись на корабле в море за уловом, смекалистые занимались подсчетами доходов и расходов, а младшеньких отправляли торговать на рынке. Такого рода предприятия в Пусане были не редкость, в то время мало кто из молодых задумывался о смене профессии. Да и пока бизнес шел в гору, пока был улов, в этом не было необходимости. В один из таких периодов, когда торговля начала расширяться, в Сеуле открылась новая точка, и молодые супруги Пак были вынуждены переехать в столицу. Там у них родился Чимин. До какого-то времени бизнес шел хорошо, но после все предприятия разом сократились. Даже в Пусане многие бросили это дело, решив сменить род деятельности на другой более надежный труд. Так и родители Чимина закрыли свой рыбный магазинчик. Мама устроилась кухаркой в столовой школы, единственной в том районе, где они могли позволить себе жилье. Отец работал на заводе по производству красок. От этого у него вскоре развился бронхит.       Это был самый тяжелый период семьи Пак, на который пришлась вторая беременность. Супруги были в отчаянии, иначе как объяснить их решение сделать аборт. Оно было принято сквозь слезы и скандалы, но не сумело выстоять против счастливых, полных надежд и ожиданий глаз семилетнего мальчугана, что просил сестренку с тех пор, как научился говорить. Это он уговорил родителей оставить ему сестренку, сказав, что будет отдавать ей свою еду, если надо, чтобы «Юджон могла со мной играть» — он даже придумал ей имя.       Последующие годы семейное положение не стало лучше, и младшему Паку уже в девять лет пришлось работать. Попадались маленькие задания, вроде помочь по хозяйству соседке, которая подкинет монетку-другую, или посмотреть за собакой, пока хозяева в отъезде. Чуть позже, Чимин подрос и сам шел на улицы торговать всякой мелочевкой, которую покупал на рынке по дешевке. Он работал официантом, кассиром, грузчиком, чтобы помочь родителям одеть и накормить малышку, ведь всякие присыпки, смеси и детские лекарства стали такими дорогими, а одежду приходилось брать едва ли не каждый месяц, так быстро Юджон росла. Но Чимин ни на одно мгновение, обливаясь ли потом в знойный день на заправочной станции, засыпая ли в школе после ночной смены доставки пиццы — ни разу он не пожалел о своей просьбе. Юджон, его «маленькую принцессу», как он ее называл, Чимин любил больше всего на свете. Даже возвращаясь домой усталым после очередного дня, он всегда находил силы и время, чтобы покатать свою девочку на шее, пока она заливалась веселым счастливым смехом. И сама Юджон, хоть и еще маленькая, была очень привязана к старшему брату. Только он мог успокоить ее, когда по ночам ей снился страшный сон, только с его рук она ела невкусные лекарства. И когда однажды Чимин на несколько дней уезжал на школьную экскурсию в горы, Юджон не переставала плакать.       До последнего года старшей школы Чимин и не задумывался над тем, что происходило вокруг. Казалось, так и должно быть: учеба, подработки, встречи с друзьями, маленькая Юджон. Казалось, так будет всю жизнь. Но реальность не стоит на месте, она меняется постоянно, и если вы устали, у вас нет сил двигаться дальше, она выплюнет вас за первым же поворотом и даже не остановится на прощание. Это — первое правило реальности: не стой на месте!       Чимин бросил университет после первого семестра, решив, что обучение слишком дорогое, а стипендии ему не получить. Он знал, как важно высшее образование в жизни. Знал, глядя на судьбу родителей. И несмотря на то, что очень хотел учиться в университете, он пошел работать — чтобы через семь лет, когда Юджон вырастет и закончит школу, она могла выбрать любой университет и учиться там. Да, он пожертвовал собой, как делал все эти годы. Родители возмущались, сестра плакала — но никто не мог изменить его решения. Спустя год многочисленных смененных работ Чимин нашел постоянную: частным водителем одной рекламной компании (благо, к тому моменту он получил права). Мимоходом брал другие подработки, и почти совсем забыл о том, что когда-то провел полгода на факультете финансов и экономики, о которых он не имел ни малейшего представления.       Когда Пак Чимин вернулся домой, родителей еще не было. Сестренка наверняка была у соседки — он было собрался пойти и забрать ее, но вдруг понял, что ему не хватит сил. Он стоял в темноте коридора, вглядываясь в чернеющие очертания мебели в комнате, время от времени освещаемые фарами проезжающих с шумом машин. Время будто застыло, и шарканье шин по асфальту осталось единственным звуком во Вселенной, что удерживал Чимина в этой реальности. Темнота сгущалась, но парень не мог даже заставить себя протянуть руку к выключателю. А еще он боялся: свет ассоциировался с пробуждением, за которым всегда следуют какие-то действия, а сейчас он не был готов к этому. Ему лишь нужно немного время в темноте. Может, он тогда сможет увидеть ответ.       Второе по важности место, после семьи, в его жизни занимали друзья. С Тэхеном он был знаком с начальной школы, и с тех пор они были не разлей вода. Намджун учился классом старше и часто помогал им с уроками. Там же был и Юнги, еще веселый и счастливый. Он часто обращался к Чимину, не подкинет ли ему тот какую-нибудь работенку, ведь ему нужно было заработать деньги на краски и бумагу.       Пак и сам не сможет сказать, если его спросить, когда он начал испытывать к Юнги чувства. Наверно, с самого начала. Едва увидев этого худощавого брюнета в широкой толстовке с непроницаемым лицом и альбомом для рисования под мышкой, у которого еще, оказывается, бывает милейшая на свете улыбка, а голос с хрипотцой нежным и ласковым, — в самое первое мгновение Чимин ощутил странный трепет при виде Мина и даже страх. «Странный парень», — подумал он тогда. Но чем больше они проводили времени вместе, тем больше он влюблялся. И так, сидя на рельсах у автовокзала после разгрузки очередного товарного поезда, или стоя бок о бок на кассе в Макональдсе, он с каждым разом все лучше узнавал Юнги, не переставая восхищаться его личностью, силой духа и широтой мысли. Чимин проникал в его душу все глубже, пока однажды не зашел слишком далеко. Услышав странное пугающее слово «люблю», Юнги запер дверь к себе в душу, перекрыл все пути, соединяющие его существо с внешним миром. Он был слишком жесток и прямолинеен, но по-другому не умел выражаться.       Чимин в темноте прошел к себе в комнату и тихо, не раздеваясь, опустился на кровать. Все тело будто прибило гвоздям к простыни, и он проваливался все глубже. Лежать в кровати в темноте — лучшее занятие с одним только минусом: когда-нибудь тебе придется встать.       Он помнил. Он ВСЕ помнил. Как стоял на крыше в тонкой рубашке, дрожа, но не только от холода. Перед глазами все плыло. Деревья внизу и дороги рябили и смазывались, как при некачественной съемке. Небо в тот день было темно-синее, тяжелое и мрачное, но без туч. Закат совсем бледный и холодный — если бы оказался чуть ярче, может, Пака не пришлось бы силой оттаскивать от края крыши. Но все было именно так: Пак Чимин стоял на крыше и, всего на одно мгновение, был готов умереть. В то одно из немногих мгновений, когда он думал и жил только за себя, — в тот момент, наверное, впервые за несколько лет, он осознавал и чувствовал себя личностью, как Пак Чимин, а не чей-то безымянный беспроблемный сын, друг, брат. Он, всем телом и душой — каждой частичкой существа ощущал себя, прожившего все эти годы. И невероятно отчетливо осознавал, что не хочет пронести себя такого на последующие. Открытие это было столь внезапно и естественно, что Чимин, не задумываясь, пожелал избавиться от себя. И сделал бы это, если бы не Хосок.       В окне над кроватью показалась луна, окрашивая белым облака, окружившую ее со всех сторон, заблестели звезды. Маленькая комнатка с низким потолком, больше похожая на чулан для мусора, деревянный шкаф, полный старой до дыр заношенной одежды отца, которая еще пахла рыбой.       Чон Хосок стал вторым дыханием, новой жизнью Пака. Невероятным образом все постепенно наладилось. Жизнь вернулась в прежнее русло, и то озарение, пришедшее к Чимину на крыше, тоже потонуло в водовороте серых будней. Лишь воспоминания о тревожном чувстве порой охватывали Пака странным ощущением отсутствия в собственной жизни, которое так и не смогло достучаться до парня, наглухо закрывшегося в самом себе. А зачем? Ведь есть Юджон, которая растет, друзья и даже работа. И пока темнота не настигла, можно жить, не задумываясь ни о чем. Но это не всегда получалось...       Чимин закрыл глаза и заплакал. Ему хотелось раствориться — в свете луны, стать частью этого рыбного запаха, превратиться в одну из старых рубашек в шкафу, кем угодно, только не собой. Потому что это казалось легче, чем отыскать того Пак Чимина, которым он должен быть быть. Который смеет жить, радоваться и любить.       Чимин и Хосок проводили почти все время вместе, и последний, в отличие от Юнги, не закрывал свою душу — даже больше, он давал возможность Чимину открыть свою. Это чувство было новое, непривычное. Взаимность. Когда о тебе искренне беспокоятся, желают видеть рядом с собой, а не притворяются из приличия. Юнги-то вовсе был принципиален, не удосуживаясь делать даже этого. Болтал без умолку, когда хотелось, но нельзя было быть уверенным, осознавал ли он, с кем говорит. Проблемы остальных ему казались мелкими, и он даже не удосуживался выслушать их до конца. Он не имел плохих намерений, просто у него были свои представления о правильном и неправильном, о плохом и хорошем. На него можно было рассчитывать в самых непростых ситуациях, но при этом необходимо было быть готовым выслушать гневную тираду и трехэтажную брань.       В дверях провернулся ключ, и Чимин услышал, как скрипит старый пол под ногами родителей, хотя они и ступают осторожно. Еще минута, и они откроют дверь в его спальню. «Надо притвориться спящим».       С Хосоком было иначе. Настолько иначе, что не верилось. Не хотелось наступать на те же грабли. Чимин с Хосоком провели многие годы рядом, неравнодушные друг к другу, при чем это замечали все, кроме Чимина, которые на намеки только отмахивался. Ему было страшно.       В дверь постучались, Чимин не шевельнулся. «Надо притвориться спящим».       Вскоре он и сам не мог не прочитать в глазах лучшего друга любовь и не услышать в каждом слове признание. Он не просто знал, он был уверен: Хосок его любит. От этой мысли хотелось плясать с глупой улыбкой на лице. Но он не мог. Новый страх сковал душу Чимина: «Что будет дальше?». Хосок видел внутреннюю борьбу, которую вел Пак с самим собой, и не торопил. Так, в муках и сомнениях они провели несколько лет, пока Хосок наконец не признался. Все те страхи и злоба, накопленная от бессилия, накопившиеся в души за все время, — все выплеснулось в том разговоре, после которого оба впервые не смогли прийти к соглашению.       Отец вошел в комнату. «Надо притвориться спящим». Чимин жертвовал всей своей жизнью — ради сестры, ради Хосока. Он жил для других, напрочь забывая про себя. — Чимин-а, ты спишь?

«Да, я сплю, я сплю. Как бы мне хотелось спать».

      Правда, иногда собственное сознание просыпалось в нем где-то посреди бессонной ночи и унылой беспробудной тоской прибивало в кровати до самого утра, заставляя задаваться вопросом.       — Нет, пап, — Чимин поднялся, улыбнулся отцу, утирая глаза как спросонья. — Юджон-а все еще у соседки? Я заберу ее.

«Что же я делаю?».