Путешествие Мальчика с Луны

      В тот момент, когда Юнги получил отказ в участии на художественной выставке, к которой он так долго готовился, замененный кем-то более известным, Чонгук подумал, что настал конец. Конец тем дням, что они проводили вместе, разговаривая, порой смеясь, часами застывая в приятной успокаивающей тишине, слушали музыку и вместе ели. Конец излюбленным наблюдениям Чонгука за художником во время работы. Конец Мин Юнги и его творческой деятельности, а вместе с ним и конец самого Чон Чонгука, жизнь которого, казалось, была крепко и неотвратимо связана с жизнью старшего прочной невидимой нитью, и если не станет одного — другой исчезнет вслед за ним.       Однако этот раз отличался от предыдущего, когда Мин выгнал макнэ из дома, разочаровавшись в своих работах, обвиняя, что это он убедил художника снова взяться за искусство. Сейчас Юнги не злился, не рвал, не метал. Не винил никого в своей неудачи, кроме себя самого. Он был глубоко подавлен. Настолько, что порой и с Гуком ни словом не обменивался. Сидел целые сутки напролет в квартире, уставившись в одну точку. Ничего не ел, не включал музыку. Он глотал таблетки и пил соджу бутылками. Почти ежеминутно выкуривал по сигарете: от него несло табаком за милю. Чон начал думать, что это попытка свести счеты с жизнью. Вскоре художник заимел привычку, напившись, выходить на улицу. Он вырывался из крепких рук Чонгука и шел по тротуару, пугая прохожих своим видом и бормоча какие-то слова, больше похожие на проклятия сумасшедшего в бреду. Он таращился на людей налитыми кровью глазами, а от усердия, с которым он заплетающимся языком пытался что-то им сказать, изо рта сочилась слюна. Ко всем, кто не так смотрел на него, Юнги подходил и пытался ввязаться в драку. И наверняка получил бы тумаков, если бы не Чонгук, который всегда оказывался рядом, готовый усмирить хена или дать сдачи обидчикам. Гук уже боялся, что когда-нибудь старший добьется того, что кто-то возьмет и прикончит его.       На это порой готовы были и друзья Юнги. Зная о его состоянии, они приходили помочь, но тот только напивался сильнее и оскорблял их. А когда Тэхен, не знающий о творящемся в квартире безобразии, зашел вместе с Бёль поблагодарить за рисунок, Мин вел себя до того отвратительно, что и самому макнэ стало за него стыдно. И нельзя было сказать, от себя это говорил художник или это дело рук алкоголя, потому что с того дня Юнги никогда не был полностью трезвым. Друзья пытались понять, но оскорбленные чувства давали о себе знать, и они уходили с сочувственно-разочарованными взглядами, давая Чону совет: «Успокой его. И не давай больше пить».       Гук понимал их и ни в чем не винил. Но в то же время он не мог ненавидеть хена. Даже когда Юнги был бесконечно неправ, Чонгук оставался на его стороне. Он видел, сколько боли таилось в озлобленных глазах. И его обидные слова и проклятия были адресованы не кому-то другому, а себе самому. Юнги ненавидел себя всецело и безжалостно, настолько, что презрения к самому себе ему было недостаточно, и он хотел, чтобы весь мир ненавидел его так же сильно. Он делал все для этого. Но Чонгук не мог. Человек, от которого по праву отвернулся весь мир, должен иметь хоть одного союзника на своей стороне, хоть одного, кто бы верил в него. И Чон им стал. Всегда им был. Он видел, что алкоголь и наркотики — единственное, что хоть сколько-нибудь унимало боль и чувство собственного ничтожества. Он исполнял все прихоти Мина: покупал выпивку, подавал ее в стакане и подносил зажигалку к сигарете. Он боялся, что делает все абсолютно неправильно, но не мог бросить Юнги. Чонгук просто находился рядом. Всегда. Спасая ли от разгневанных и обиженных прохожих, умывая ли художника, облеванного после очередной пьянки или выслушивая его странные и печальные речи в периоды затишья.       В один из таких откровенных моментов Чонгук и услышал признание. Мин лежал на полу, головой опершись о ножку дивана и закинув на тот левую руку. Правая же покоилась на полу, едва не касаясь истлевшей сигаретой обрывков повсюду разбросанной бумаги. Это было еще одним занятием Юнги в тот период: воодушевившись, он начинал рисовать картину и с истерией приговаривал, что все прекрасно, а после превращал каждую из них в лохмотья. В первый раз увидев художника у мольберта, Чонгук обрадовался, думая, что теперь-то все наладиться. Но после — подбирать обрывки незаконченных картин стало его еще одной обязанностью.       В тот день, полулежа, полусидя, Юнги произнес хриплым надтреснувшим голосом:       — Я должен был умереть в тот день, — он поднес сигарету к иссохшим губам и вдохнул. Прищурил слезящиеся глаза, которые казались совсем темными в сети одной лишь свечи (электричество отключили за неуплату, тогда как у Чонгуку не было времени заниматься чем-то другим, помимо Юнги). — Я, а не они. Это из-за меня тогда погибли родители. Мама, папа… Если бы вы не ехали на тот чертов фестиваль ради меня, вы бы сейчас были живы. Но, боги, может это и к лучшему! Если б вы увидели меня такого… Простите, мам, пап! Простите…       Он плакал, и слезы падали вниз по бледной шее и терялись в складках грязной футболки. Чонгук не мог пошевелиться. Не мог заставить себя сесть рядом и обнять старшего. Он спрятался в углу комнаты, куда свет не попадал, и, закрыв рот руками, пытался сдержать судорожные рыдания, которые подступали к горлу. Но лицо было уже все залито горькими слезами, и он пообещал себя, что никогда не бросит Юнги. Никогда.       Он был готов ему простить все и даже больше. Он боялся его потерять.       Наверно, именно чувство страха позволило Чону сделать то, на что он никогда бы прежде не решился. То, что стало стартовым моментом их с Юнги истории.       В один из дней, когда Намджун спустя долгое время вернулся домой на выходные, а Хосок из-за переутомления лежал в больнице, друзья, забывая старые обиды, собрались вместе. Чонгук надеялся, что этот вечер благотворно повлияет на Юнги. Но тот был как всегда пьян и не управляем, и едва не выбросился из окна. Все произошло в считанные секунды, и внезапный поцелуй*, скорее от злости и страха, на который решился Чонгук, как только оттащил художника от балкона, изменил ситуацию в корне. Пережив боль, обиду, разочарования и страх, Чон наконец почувствовал в своей руке холодную и грубую ладонь любимого хена. Улыбка, глубоко печальная и усмехающаяся, теперь всегда было посвящена ему.       Там, сидя у моря, плечом к плечу с Юнги, Чонгук чувствовал неотвратимое начало чего-то ужасного и прекрасного одновременно, чего-то, что сильнее судьбы и самой Вселенной. Его уже затянуло в этот водоворот по имени Юнги и все, что с ним связано, окончательно и бесповоротно. На краю обоих ждала гибель, но Чонгук был вне себя от счастья: он идет к ней не один.       Юнги практически сразу перестал пить алкоголь. По крайней мере, в таком сумасшедшем количестве. Он вернулся к искусству, хоть и не сразу. Стал вдруг улыбчивым и неприлично счастливым без всяких на то видимых причин. Словно ребенок, которому подарили новую игрушку, он радовался, что появился кто-то, кем он сможет играть и кого сумеет любить.       Как ни странно, Юнги совершенно спокойно относился к тому, какие отношения теперь связывали их с Чонгуком. Прикосновения, внезапные поцелуи после удавшейся картины, объятия и совместный сон в обнимку стали для них нормой, которую диктовал Юнги. А макнэ лишь каждый раз вздрагивал, когда хен оказывался настолько близко, что он чувствовал его дыхание на своей шее и ощущал на своем теле очертания чужих ребер через футболку. Близость, прежде только духовная, обезоруживала Чонгука. Он не верил в свое счастье и не знал, что с ним делать, когда оно так внезапно свалилось на голову. Он боялся заявлять о нем, и поэтому был неловок и сух порой. Но Юнги компенсировал все с лихвой. Чонгук никогда и не думал, на какую нежность способен был хен. И страсть. Казалось, каждый раз они испытывали ее предел, и ни разу не были близки до самого конца.       В тот день Чонгук проснулся один, лежа на диване. В комнате стоял полумрак, лишь свет из щели между шторами проливался узкой полосой на мольберт, за которым сидел Юнги. Он снова что-то рисовал. Ему наверняка нужен был свет, но он не стал открывать шторы. И даже не закуривал сигареты, не включал музыки. Это удивило Чонгука, и он, теща самолбие, предположил, что эти жертвы были ради него.       — Проснулся? — услышав шевеление в темноте, Юнги обернулся к дивану. На лице его играла ленивая улыбка, а в глазах теплился задорный огонек. Такая перемена в настроении Мина пугала Чонгука, но он не мог не наслаждаться ей.       Чон промычал в ответ и слегка улыбнулся, потягиваясь в постели. Юнги это воспринял как знак и тут же соскочил со стула и, склонившись над Гуком, поцеловал его в губы. У младшего снова перехватило дыхание, будто это было в первый раз.       — Хен, — выдохнул Чонгук. Он хотел спросить: «Как так получилось, что мы вместе? Почему ты принял мои чувства? Ты любишь меня?». Но всегда молчал, так как слова в отношениях с Юнги всегда были лишними. Он просто прислушивался к старшему и делал, что тот хочет. Он знал, что нужен ему, и этого было достаточно.       — Завтра у Сольхи-нуны свадьба, а через неделю Хосок уходит на службу, — задумчиво проговорил Чонгук, когда Юнги устроился рядом, положив голову на его руку и, наконец, закурив. Дым от сигареты в темноте казался ярче и красивей обычного. Он завихрениями поднимался к потолку и, не находя выхода, так и растворялся в пустоте.       — Да, — задумчиво повторил Юнги. — Смена обстановки — это хорошее решение.       — Тебе надоело жить здесь?       — Не представляешь как. Давай уедем жить на море.       — У нас нет денег на это.       — Знаю.       Они оба замолчали на некоторое время. Потом Юнги встал и подошел к еще незаконченной картине.       То, что на ней было изображено, ужасно напоминало «Мальчика на Луне» — тот же силуэт, бесконечное небо над головой и Луна, которая освещает все это. Но теперь рядом с мальчиком стоял кто-то еще. Держа за руку и глядя на небо. И хотя его очертания были еще прозрачны и едва заметны на темном фоне, картина производила абсолютно противоположное впечатление, чем «Мальчик на Луне». Тревога сменялась спокойствием, а возбужденная готовность начать поиски и двинуться в путь заканчивалась простым и уютным, почти сонным: «Я уже дома».       — Вот закончу картину, продам и сможем зажить хорошо. Я куплю тебе мяса, Чонгук-и. И много всего вкусного. Все, что захочешь, — пообещал Юнги, не отворачиваясь от картины.       — Да, я знаю. У нас все будет хорошо, хен.       Юнги снова опустился на диван и поцеловал Чонгука, придерживая его за голову. Большие пальцы скользили по щеке и влажным губам, от которых Мин часто с придыханием отрывался, чтобы снова впиться с еще большей страстью. Чонгук слышал, как быстро бьется сердце в груди, но не мог различить в чьей именно — их тела соприкасались так тесно, что казались одним целым. От этой сумасводящей близости и прикосновений дрожащих пальцев под рубашкой перед глазами плясали черные точки, а дыхание сбивалось. Не переставая целовать, Юнги опустил руки на плечи Чонгука, грубо по-хозяйнически шаря руками по торсу, то отталкивая, то притягивая к себе разгоряченное тело. Когда оба оказались в кровати, не осознавая, что делают, старший спустился поцелуями по ключицам, оставляя повсюду засосы. В комнате стало жарко: кровь приливала к голове и кружила ее еще больше. Неслушающимися руками Чонгук срывал одежду с Мина и проводил пальцами по долгожданному телу. Сильными пальцами он сжимал своего хена в объятиях, будто хотел пересчитать каждое ребро выпирающее под кожей, и от которых на завтра наверняка останутся синяки. У них словно сорвало крыши: позабыв о смущении и осторожности, они набросились друг на друга, словно животные. В ход шло все, начиная от зубов и до сжатых до боли в кулак волосах.       Юнги грубо стянул штаны с Чонгука, и замок оцарапал внутреннюю сторону бедра младшего, на что тот вскрикнул от боли и неожиданности. Но Мин только нетерпеливо зарычал в ответ, кусая парня в шею и до красноты заведенные над головой запяться. Их взгляды встретились, и оба в затуманенных глазах напротив увидели дикое преодолевающее все страхи и колебания желание. Тогда Юнги проник в Чона, удовольствие резко сменилось болью, заслоняющей все остальные и мысли на свете, и Чонгук не сдерживаясь заскулил, из глаз потекли слезы. Лишь в тот момент хен, казалось, пришел в себя. Он замер над поскуливающим донсэном, шепча ему нежные успокаивающие слова в ухо и целуя мокрые от слез щеки, губы, нос, глаза. Прошло долгое время, прежде чем боль, едва ли не лишающая сознание, чуть-чуть утихла. Медленно Юнги начал двигаться в Чонгуке, и последний снова почувствовал, как что-то внутри него рвется. Только теперь это ощущение смешивалось со странным болезненным удовольствием, когда плоть хена проникала в него до самого конца.       Мир перевернулся вверх ногами и сузился до микроточек наслаждения на теле Чонгука. Комната завертелась, как палуба корабля, качаясь из стороны в сторону, будто рассекая волны. Перед глазами мелькал водоворот сигаретного дыма, запах которого до сих пор стоял в ушах, носу и горле, смешиваемый с кружащейся в танце пылью на фоне тонкой полоски света в темноте. Играла музыка, то ли на самом деле, то ли в ушах Чонгука. Аккомпанировал ей тяжелое дыхание Юнги и его иногда вырывающиеся хриплые стоны, сродни рычанию зверя, когда он с остервенением толкался в парня. От одних этих звуков по телу Чона бежали электрические волны, покрывая кожу мурашками. Все мышцы сжались от напряжения, а нервные окончания напряглись до предела. Чонгука не стало, осталось одно только сплошное удовольствие. Оно выбивало поверхность из-под ног и создавало иллюзию полета, в котором они с Юнги были едины.       Когда оба были на самом пике наслаждения, в дверь неожиданно позвонили. Парни игнорировали неутихающий звонок, пока устало не повалились на кровать со счастливыми улыбками на лицах, даря друг другу последние поцелуи. Только затем Юнги лениво поднялся и прошествовал к двери, укрывшись одеялом. Его возбужденно-счастливая улыбка никак не вязалась с растрепанной заплаканной физиономией Тэхена, стоящего за двери, и парни быстренько постарались прийти в себя после «своего полета» и впустили друга, чтобы выслушать.       — Бёль. Ее отец узнал о нас, — только и произнес Тэхен дрожащим голосом, который, дрогнув, сорвался, и парень, не в силах больше сдерживаться, разразился рыданиями.       После, когда Юнги и Чонгук, все еще тайком улыбаясь друг другу, заварили ему чай и успокоили, он объяснил ситуацию. Дело обстояло так.       На момент, когда все произошло, Тэхен только шел на работу, заодно прихватив с собой маленький букетик цветов любимой, такой, чтоб можно было спрятать под пиджаком. Но не это рассекретило их отношения. Рано утром, когда Бёль отправилась в школу, отец, подозревающий о происходящем за его спиной, заглянул в комнату дочери и устроил обыск. Письма и признания романтичного Тэ были аккуратно сложены в дневнике девушки под подушкой, и легко обнаружились. Когда она вернулась домой, отец уже выгонял Тэхена метлой из клиники и велел, «чтоб ноги его здесь больше не было». И самым большим для влюбленного и чувствительного Кима стало то, что догадливый отец уже все устроил и подготовил в тайне от дочери все для ее переезда в другой город к родственникам.       — Но почему он так хочет от тебя избавиться? Чем ты плох? — не понимал Чонгук.       — Мне казалось, он так хорошо относился к тебе, когда взял работать, — поддакнул Юнги.       — Такие как я — хорошая рабочая сила. Клоуны, над которыми можно подшутить, и неудачники, вызывающие жалость, не более, — холодно и отстраненно сказал Тэхен. В нем кипела злость и сожаление. И в то же время он был сломлен, и ни на какие геройства способен не был. — Конечно, он не хотел бы такого мужа для своей дочери: безработного, без образования. Что я могу ей дать? Ничего.       — Но ведь она любит тебя! — попытался Чонгук. Впрочем, несмотря на то, что он старался сохранить серьезность, мысли его уносились к тем мгновениям, когда Юнги был в нем, и звезды над головой взрывались. Улыбка невольно появлялась на их лицах, но они прятали ее в ладонях, делая вид, как расстроены новостью. Гук чувствовал себя отвратительным человеком, но был безмерно счастлив, ощущая огромную пропасть между сидящим напротив несчастным Тэхеном. Последний, уныло повесив голову, снова заплакал.       Тем же вечером они трое пошли на последний концерт Бёль в этом городе, где она танцевала в балетной труппе. Постановка была по «Лебединому Озеру», и прекрасная Бёль играла Одетту. Сидя в зрительском зале, потонувшем во тьме и глядя на хрупкую девушку в сверкающей жемчужной пачке, Чонгук вдруг понял: жизнь — это неизбежность. Моменты. Хочешь или нет — они произойдут. Закончится одно — настанет время другого. В один миг ты можешь иметь все и быть довольным собой, в другой — все рушится и не остается ничего. И самое страшное — все это происходит прямо сейчас. Одновременно. С каждым из нас. Чьи-то судьбы рушатся, кто-то исполняет свою мечту, забирая ее у другого. И даже если ты счастлив сейчас, чужие слезы всегда будут служить напоминанием, что настанет и твой черед.       После концерта Тэхен плакал, тихонько шмыгая носом. Они с Бёль даже не успели проститься: сразу после концерта ее отец усадил девушку в машину и увез. Юнги с Чонгуком стояли позади Тэ, глядещего вслед удаляющейся машине.       — Я ведь говорил, что так и будет, — прошептал Мин.       Чонгук кивнул, не говоря ни слова. Лишь сжал руку хена в своей руке. Позже они отвели Тэхена домой. Он почти не разговорил и больше не улыбался.       На следующий день состоялась свадьба сестры Хосока, где фотографом выступил недавно окончивший университет их новый знакомый Ким Сокджин. Осенью Хосок ушел на службу, а Намджуна повысили до младшего инженера. В этот же год сестренка Чимина поступила в среднюю школу. Чонгук написал свой первый фантастический рассказ и назвал «Путешествие Мальчика с Луны», а Юнги почти в это же время дорисовал картину. Мальчик на Луне перестал быть один.       Ничто не будет как прежде. Не лучше, не хуже. Все будет меняться, меняться и неизменно придет к концу. «Но пока он не наступил, давай будем вместе?»