Путешествие Мальчика с Луны

      На следующее утро Чонгук проснулся рано. За окном небо было еще голубо-серым, с редкими полосами света. Такое большое, уходящее в бесконечность, с какой-то печальной суровостью глядящее в лицо. Оно своим тусклым светом проникало туда, куда яркие солнечные лучи не могут добраться — глубоко в душу, словно рентгеном освещая все несовершенства жизни, которые под ясным небом были не видны.       Юнги еще спал, согнувшись пополам, так что руки и ноги были спрятаны под одеялом, а худой торс с выпирающими ребрами остался на белой простыни. Чонгук посмотрел на своего хена, и сердце его сжалось. С каждым прожитым днем его любовь к художнику росла, не находя предела, и вот уже достигла пугающих размеров. Он знал, что остался в этой ловушке до конца своей жизни: она поглотила его разум, его жизнь, его волю. И пока все в порядке, пока в мирах — внешнем и в том, что они создали сами, маленьком и тесном, начинающимся с Юнги и заканчивающимся Чонгуком, — пока в них спокойно, он может наслаждаться этой зависимостью, этой влюбленностью, длиной в годы. В ясную погоду буря всегда представляется чем-то нереальным, неправильным, существующим где-то в другой Вселенной. Но даже сейчас Чонгук не перестает думать о ней.       Когда Чонгук делился опасениями с Юнги, тот, к счастью первого, относился к этому серьезно, но не мог понять макнэ до конца.       — Все, что мы создали, разрушить можем только мы сами. Или сохранить. Это только наш выбор. И никакая буря извне не может повлиять на него.       Эти слова не столько успокоили, сколько еще больше встревожили Чона. С одной стороны, осознание контроля над своей жизнью придает уверенности, а с другой — лишает всякой опоры и оправданий. Любое решение, пусть и принятое неосознанно, имеет свои последствия, и ответственность за них нести нам.       К тому времени, как Юнги проснулся, солнце уже успело окончательно подняться в небе, освещая тусклым унылым светом все еще сонные многоэтажки. В окнах напротив играли блики и слепили глаза. Люди-муравьи и машины-тараканы суетились далеко внизу, занимаясь своими делами и ни на минуту не останавливаясь. Чонгук приготовил завтрак и сел писать очередную главу своей книги.       Писательство было одним из немногих вещей, что он делал для себя. Всю свою осознанную жизнь он тратил силы и мысли на воплощение идей и желаний Мина, и только теперь впервые вдруг обнаружил в себя потребность чего-то большего. Чего-то отдельного от художника. И хотя он рад был делиться своими написанными историями с Юнги, ощущение собственной значимости в лице творца, вносящего какой-никакой вклад в литературу, делало Чонгука счастливей. Но если кто поставит его перед выбором: «Книги или Юнги?», он не колеблясь выберет художника. Потому что тот способен внести гораздо больший вклад в искусство, чем кто бы то ни было, а если ему для этого нужен рядом Чонгук, то тот просто обязан посвятить этому всего себя. Впрочем, никто начинающего писателя перед выбором не ставил. Он и сам себя никогда не спрашивал, никогда не сомневался и всегда выбирал Юнги.       Чонгук начал публиковаться в тот период самый, когда работы Юнги заметил один бизнесмен Каннама. Это был полный мужчина с маслянистым лицом и заметной проседью в волосах. При этом был опрятен и всегда изысканно одет, хоть и дорогие костюмы на нем трещали и при каждом движении грозились разойтись по швам. Он пил неразбавленный виски и курил при каждом удобном случае — Чонгук ни разу не видел его без сигары в руке. Также мужчина был ярым поклонником живописи и сам в молодости мечтал стать художником, но приглашение от известного университета, сулившее стабильность и место под солнцем, оказалось в приоритете. Казалось, мечта подождет, всегда успеется, юность никуда не денется. Но вот прошло двадцать лет, а вместе с ними и вся жизнь. Теперь, к своим сорока восьми годам мистер Ли, так его звали, стал директором крупнейшей судостроительной компании в Южной Корее, и был так занят, с утра до вечера отвечая на звонки, пожимая руки на важных встречах, что о никакой живописи не было даже речи. Жены у него не было, детей тоже. Лишь благотворительные вечера в дорогом коттедже да на собственных яхтах. На вопрос Чонгука о том, почему он не пишет картины сейчас, когда есть все возможности, мистер Ли с усмешкой ответил:       — Я и так пишу на досуге, для себя. Просто чтобы развлечься, расслабиться. Это как некоторые смотрят телевизор. Я мог бы даже попытаться продать картины, и что-то из этого может быть даже и получилось. Но ведь это совсем не то. Искусство — это юность. Я вовсе не говорю, что им может заниматься только молодежь. Нет. Это юность души, это открытые и вольные сердца, это дикость в крови и боль в глазах. Нет, что ты! Я уже не могу писать. Я и тогда не мог. Во мне не было ничего этого и в двадцать лет. Я был стариком в свои двадцать, я струсил, и не вижу никакого смысла пытаться вернуться юность, которой никогда и не было. Но Юнги другой. В нем дикость с рождения, и сколько бы ни прошло лет, она будет жить в его взгляде, течь по его венам. Таких как он не приручить. И умрет он с юной душой, хоть в пятьдесят лет, хоть в сто. Ты понимаешь? Я не могу заниматься искусством, потому что это будет странно и низко для меня, и вовсе не из-за мнения окружающих и прочей чепухи. Я считаю, искусством, как и наукой, должен заниматься только тот, кто действительно отдает этому свою душу, кто без этого жить не может, причем буквально! А я? Моя простая душонка слишком любит жить эту незамысловатую жизнь!       И после он хрипло хохотал, глотая дорогие виски и дымя сигарой. Несмотря на свою позицию по отношению к живописи, он находил истинное удовольствие в чужих работах и неплохо в них разбирался. А Юнги он просто обожал. Мистер Ли предоставил ему просторную и удобную мастерскую, снабжал материалами и помогал распространять работы в нужных кругах. Даже предложил переехать жить к нему, но художник вежливо отказался. Кроме того, у них оказалось много общего, и двое часто заводили разговоры не только о картинах, но и о музыке, и философии. Чонгук, как ни странно, за все те два года, проведенные в тесном общении с мистером Ли, так и не смог найти с ним общий язык, находя мужчину болтливым и занудным. Впрочем, он никогда не высказывался на этот счет, точно зная, чем они с хеном обязаны этому человеку. Так он зачастую, ввиду придуманных причин, отсутствовал на обедах, на которые их с Юнги приглашал мистер Ли. Именно в этот период их с Юнги некоторого отдаления Чонгук и напечатал свой первый рассказ, отправив в литературный журнал. Опубликовали его не сразу, спустя несколько попыток. Но незаметно это дело увлекло его, и вот о Чонгуке уже печатают небольшую заметку в газете и номинируют на премию среди новичков в жанре научной фантастики. Когда Юнги обрел самостоятельность в своих действиях и смог вырваться из-под опекунства мистера Кима, встречи с благодетелем стали редкими, и Чонгук спокойно взохнул.       Почти во всех книгах Чонгука был Юнги, проскальзывал в образе смелого летчика, сумасшедшего изобретателя, робота. Все эти персонажи говорили языком Мина, думали, как он. И точно так же картины Юнги были тесно переплетены с судьбами героев Чонгука. Он слушал возбужденного макнэ, когда ему только пришла в голову идея новой книги, и рисовал ее. А Чонгук в свою очередь писал о том, что видел за мольбертом хена. Они вдохновлялись идеями друг друга, творя единую историю от полотна до страниц книги, но не нарушали личных границ.       Но кроме тех фантастических рассказов и вымышленных героев, Чонгук писал еще другую историю. Ту, что творилась каждый день на его глазах. Биография Мин Юнги и (его верного спутника Чон Чонгука). С того самого дня, когда он впервые повстречал художника и до сих пор. Ни одна живая душа не знала о ее существовании. К счастью, художник никогда не смотрел на работы Чонгука, пока тот сам не просил. Событий и мыслей было много, так что эта работа требовала огромных затрат времени и сил, как душевных, так и физических. ,       Однако этим утром Чонгуку пописать так и не удалось. Юнги проснулся на удивление рано и с головной болью. Парни позавтракали сыром и тостами. Чонгук закинул посуду в посудомоечную машину и заварил кофе. Юнги закурил. Как ни странно, на протяжении стольких лет вдыхая сигаретный дым, Гук так и не присоединился к курящему хену. Попробовав сигареты всего раз или два, он остался равнодушен к самому курению. Зато привычка вдыхать сигаретный дым осталась, и если, бывало, они подолгу не виделись с художником, младшему необъяснимо не хватало этого запаха. Он даже специально ходил в места для курящих и, закрыв глаза, вдыхал ядовитый дым. Тогда возникало ощущение, будто это Юнги стоит рядом. Так он словно вызывал у себя иллюзию присутствия хена, лишь бы заполнить ту тоску во время разлуки. А она с годами не утихала. Каждый новый день Чонгук нуждался в Юнги так же сильно, как и тогда, будучи маленьким ребенком и ища поводыря в большой мир.       — Небо такое тяжелое, — проговорил Юнги, глядя в окно на свинцовые тучи. — Поскорее бы пошел дождь.       — Пойдет, — отозвался Чонгук. — Но надеюсь, закончится он до того, как начнется прием. Не хочется под него попасть в костюме от Armani.       В ответ Мин ничего не сказал, лишь недовольно мотнул головой и скорчил гримасу. До вечера он просидел в своей мастерской в соседней комнате, а когда вышел выглядел еще мрачнее, чем утром.       — Что-то не получается? — спросил Чонгук, заметив выражение лица хена в зеркале, перед которым мерил новый костюм. Тот проигнорировал вопрос младшего, все так же хмурясь своему отражению. Юнги очень шел смокинг: классические прямые брюки красиво подчеркивали длинные худые ноги, белоснежная рубашка на стройном теле сидела ровно, без единой складочки, а черный пиджак с массивным воротником подчеркивал плечи, делая их шире. Пуговицы на манжете, сделанные из драгоценных камней, сочетались с бриллиантовой серьгой в ухе художника. Бледная кожа, мятного цвета волосы, чуть надменный взгляд. Чонгук, кажется, заново влюблялся в Юнги. Но тот был явно чем-то недоволен.       — Что случилось? — повторил вопрос Чонгук. Он тоже был облачен в костюм. Стоял уже одетый, при параде, только незавязанный галстук висел на шее. Раньше, всегда, когда макнэ надевал костюм, старший любил лично завязывать галстук своему донсэну (сам художник галстуки на дух не переносил, мотивируя тем, что задыхается в «этих ошейниках», и предпочитал расстегивать верхнюю пуговицу). И всегда, несмотря на скупость комплиментов, говорил ему, Чонгуку, что он красивый. Это не было принципиально важно, но само проявление нежности и ощущения собственной значимости было необходимо Гуку, особенно в моменты, когда начинаешь сомневаться в чувствах своего партнера. А жизнь с Юнги была сплошным сомнением и догадками.       Но в этот раз он не только промолчал, но и даже не взглянул на подошедшего к нему Чонгука с незавязанным галстуком на шее.       — Как же достали эти вечера, — только и проговорил он, словно выплюнул что-то горькое. Они встретились взглядом в зеркале: растерянный Чонгука и недовольный Юнги. Последний резко повернулся к младшему. — Что, ты не согласен?       — О чем это ты?       — Брось, ты же всегда с удовольствием наряжаешься на вечеринки! Подскакиваешь со своим галстуком, как маленький ребенок, прося завязать. Будто сам не умеешь, — со злостью говорил Юнги. — Кстати, большинство из них и выглядят, как детские, с глупыми узорами.       — Если хочешь, я не буду их больше носить, — примирительно сказал Чонгук и для убедительности снял галстук с шеи и отбросил в сторону.       — Дело не в них, — усмехнулся Мин. — Ты ведь любишь все это? Надевать смокинги, ходить по важным вечерам, кланяться в пол этим придуркам с верхушки и целовать их куриные задницы! Смеешься над их глупыми шутками и тащишься, когда они заваливают тебя комплиментами, хотя ни черта о тебе не знают, продажные лицемеры! Так? Это ведь так?!       — Хен, ты и сам знаешь: эти встречи мне неприятны так же, как и тебе! — произнес Чонгук. — Но мы оба знаем, что это — обязательная часть твоей работы.       — Хахаха, — захохотал художник, держась за живот. Он начал ходить по комнате, всплескивая руками. — Вот оно! Вот как ты решил прикрываться! Моя работа! Тебе она всегда была до лампочки. Ты был со мной все это время, чтобы пробиться в это высшее общество, гори оно в аду! Ты ждал момента, пока сможешь нацепить этот чертов галстук!       — Забудь ты про эти галстуки! — взвыл Чонгук. Он перестал понимать. Совсем недавно все было в порядке. Только вчера они нежились в постели, держась за руки и проговорив полночи. А на утро с ним проснулся будто бы другой человек. Потому что его Юнги не мог смотреть на него с такой ледяной жестокостью, как делает это сейчас.       — Деньги, — спокойно произнес Юнги. В его взгляде сквозило презрение. — Деньги — это все, что тебе было надо от меня.       Он рывком опрокинул тумбочку у стола, где хранились дорогие аксессуары, стауэтки и награды. Содержимое со звоном рассыпалось по полу. Отлитая из серебра зажигалка, сделанная на заказ, перстни с инкрустированными дргоценными камнями, дорогие часы в единственном экземпляре от известного дизайнера и другие безделушки. Они сверкали при свете люстры, свисвающей с потолка, будто жемчужины, плавающие на поверхности океана. Что сломалось, а что — нет, сразу не разобрать.       — Теперь ты счастлив? — спросил Юнги без капли сожаления, взгляд его ничуть не смягчился. Не дожидаясь ответа, он молча удалился.       К вечеру дождь так и не пошел. Тяжелые тучи словно кто-то насильно приковал к небу, и даже ветер не мог их сдвинуть с места. Они безмолвно и равнодушно наблюдали за спешащими на земле людьми, с опаской поглядывающими наверх, гадая, успеют ли домой до дождя. На эти вопросы тучи добродушно усмехались, продолжая нести свой пост, безглазо таращась вниз.       До начала приема Юнги так и не вернулся, и Чонгук решил пойти один, надеясь встретить хена там. Он вышел на улицу, остановился. Было холодно. С окна многоэтажки было видно лишь небо, затянутое тучами, но не видно, как ветер снизу срывает листья с деревьев, уносит вдаль неплотно сидящие шляпы на прохожих и листовки в руках продавцов. Гук запахнул черное шерстяное пальто сильнее и засунул руки в подмышки, чтобы согреться, но так и не сдвинулся с места. В воздухе пахло дождем. Этот запах, как предупреждение, загонял людей в помещения, оставляя улицы полупустыми. На темнеющих дорогах в сумеречном свете постепенно зажигались фонари, фары машин горели желтыми глазами, проезжая мимо и поднимая пыль. Пойдет дождь, и от нее ничего не останется. «Поскорее бы», — пронеслось в голове у Чонгука, и он тут же вспомнил, что Юнги сегодня утром говорил то же самое.       Юнги. Что с ним происходит? «Что с нами происходит?». Мы испортились. Перестали быть верными себе. Остались в той старой двухкомнатной квартире за дверью номер сорок три, ожидая часа, когда кто-нибудь о нас вспомнит. И спасет.       Но если никого нет, можем ли мы сами спасти себя? И должны ли, если эта бракованная деталь механизма в нашей голове изначально была заложена в нас, и она будет работать «исправно», до тех пор, пока шурупы перестанут попадать в отверстие. Тогда-то и начнется медленный и неизбежный процесс самоуничтожения, заложенный в нас еще с самого начала. И сколько не бейся, сколько не старайся, бесполезно. Потому что этот изъян, эта болезнь, как отрава, появилась на свет вместе с нами. И вместе с нами и уйдет. Нужно ли бороться с этим, идти против природы или нарушить естественный ход вещей значит вызвать тайфун еще большей силы, после которого уже не останется ничего?       К Чонгуку подошел консьерж спросить, нужна ли помощь. Еще бы, ведь он простоял у входа, не шевелясь, не меньше двадцати минут. Вежливо поблагодарив работника, Чон зашагал в сторону машины. Ему совсем не хотелось идти на этот вечер, не хотелось садиться за руль автомобиля — езда по Сеулу лишь прибавляла напряжение, уж лучше пешком прогуляться вдоль реки Хан. Но делать то, что не хочется — часть жизни. И если Чонгук хочет, чтобы в ней и дальше оставался Юнги, то выбора у него не было.       Зал для гостей сверкал с пола до потолка, и сразу даже не скажешь от чего именно: то ли от платьев дам, обшитых пайетками, бусами и другими побрякушками, то ли от позолоченной и натертой до зеркальной чистоты мебели, то ли от белоснежных стен с переливающимися в ней мелкими камешками. Скорее всего, все вместе взятое и создавало эту атмосферу изящности и дороговизны. Воздух был наполнен мягким шумом разговоров, веселым, но сдержанным смехом и звоном хрустальных бокалов с плескающимся вином за очередной тост. Мужчины в дорогих костюмах самодовольно задирали носы, обсуждая марки автомобилей и политику. Женщины гуляли под ручку, хихикая и делясь последними сплетнями в высшем обществе: кто за кого вышел замуж, кто кому изменил. Гости оглядывали наряды друг друга, оценивая, во сколько нулей им это обошлось, и приходили или хотели бы приходить, к выводу, что свой наряд — самый лучший.       Это был красивый и глупый мир, одетый в мишуру и пахнущий деньгами, на что так велись только вступившие в него. Обычно такие стояли у порога и мечтали стать его частью: тоже плести интриги, покупать за деньги все, что вздумается, ведь в этом мире торговля людьми шла не хуже, чем на улицах Амстердама, только все с шуткой, с роскошью — так, что и в упрек нечего сказать. Многие готовы были продать души, чтобы оказаться частью всего этого представления и воображали, как они будут во главе пира и как о них будут строить сплетни, потому что это и является главным признаком успеха. Но эти же сплетни могут согнать в могилу любого, даже вчерашнего короля, и у того не останется шансов вновь выбраться на поверхность. Потому что в этом мире положение в обществе — превыше всего.       Чонгук провел в нем почти четыре года, и все еще чувствовал себя чужаком. Но не страшно быть другим в толпе, когда с тобой есть еще кто-то, кто разделяет твои мнения и интересы. Но Юнги сейчас не было. Он не пришел.       К счастью, Чонгука здесь знали куда меньше, чем Мина, потому что видели только в сопровождении художника и даже говорили о нем «тот брюнет при Мин Юнги» или его «друг-писатель». Молодые девушки строили симпатичному парню глазки, но, узнав, что он не так уж знаменит, переходили на другую цель. В этом Юнги для них был лакомым кусочком, от которого каждый пытался отхватить по чуть-чуть. Это общество его догола, сканируя с ног до головы, прикидывая, что он может им дать. Это были расчетливые люди, которые точно знали, чего хотят от жизни. Дамы в возрасте видели в нем отличную партию для своей дочери, красавицы грезили о роскошной свадьбе на Гавайях и безбедном будущем, бизнесмены надеялись заручиться спонсорством и рекламой своих товаров, а молодые люди явно хотели затесаться в друзья, чтобы поднять свой социальный статус. Они проводили тут свой маленький и безмолвный аукцион.       Чонгук и сам испытвал отвращение ко всем людям здесь: их ограниченным разговорам, и каждый раз возвращался домой озлобленный и выжатый как лимон. Хотя ему и всего-то досталась роль смотреть и наблюдать. Самая страшная участь обошла его стороной, едва задевая. Основной удар принимал на себя художник. Чонгук на мгновение представил, каково тут было Юнги каждый раз. Юнги, отрекшемуся от общества много лет назад, оскорбленному им и потерявшему родных из-за него. Разочарованый и озлобленный, он презирал его. А теперь был вынужден стать его частью. Слушать разговоры, которые раньше бы не стерпел, чувствовать на себя взгляды и знать, что шепчутся о нем, ставят ему цену. И самому прикидываться таким. И все это он делал ради них. Ради них с Чонгуком. Без этой невообразимой жертвы у них бы не было ничего. И хотя сейчас они живут в счастье, в достатке, боль и рана в душе от каждого такого усилия со стороны Юнги только усиливались и становились глубже в его душе. И Чонгук не знал, что будет, когда наступит предел. Нет, до этого доводить нельзя.       Это все Чонгук. Это он был бесконечно неправ. Он не имеет права упрекать Юнги. Надо скорее его найти и сказать все это. Сказать, что мы все можем бросить, что мы не обязаны. Он не обязан.       — О, мистер Чон! — вдруг откуда ни возьмись появилась отбеленная мордашка с круглыми очками и модной стрижкой под горшок. Их счастливый обладатель ослепительно улыбнулся. — А где Юнги?       Это был Чхве Ванхи, сын владельца главной галерии, с которой работал Юнги. Славный малый, если не считать его болтливости, самовлюбленности и непоколебимой уверенности в собственном художественном таланте, которая только росла от усилий отца продвинуть сына на этом рынке. Ванхи писал отвратительные картины раз или два в месяц, а в остальное время откровенно бездельничал, выпивая и путешествуя с друзьями. Юнги он считал своим лучшим другом и искренне верил во взаимность.       — Он приболел, — ответил Чонгук, отворачиваясь от приторно сладкого дыма фруктовых сиграрет Ванхи.       — А вот и нет! Похоже, вы с ним не так близки, как говорят,— довольно воскликнул тот, хлопнув в ладоши. — А кто это у нас там? — он указал пальцем в дальний угол комнаты. Чонгук хотел было усмехнуться, увидев картину Мина на стене и думая, что Чхве решил так над ним подшутить. Но нет, вот он. Стоит перед этой самой картиной со своей мятной макушкой и ищет что-то в толпе. Кого-то?       Извинившись перед еще что-то кричащим вслед Ванхи, Чонгук решительно направился в сторону Юнги. Тот тоже его заметил, но почти не изменился в лице, лишь облегчение мелькнуло в глазах. Пока макнэ добрался до художника, того уже окружили гости. Их оказалось так много и обступили они его так тесно, что Чону было не протиснуться, и ему осталость только наблюдать за хеном из-за мелькающих спин и голов.       — Вам так идет костюм, Мин Юнги-щи!       — А куда Вы собираетесь на эти выходные, Юнги-щи? На острове Чеджу в эти дни отличная погода!       — Это ведь Ваша картина, Мин Юнги-щи? Как красиво!       Мин обернулся назад, где на стене висела его картина. Это был Ангел, распутивший крылья. Он стоял боком опустив голову и ссутулив спину, так что ключицы и шейные позвонки на шее сзади выпирали. Его лицо обрывалось ровной линией по диагонали, обрезая уши, волосы и глаза. На оставшейся части лица был все тот же серый и грязный фон, что и везде вокруг. На больших крыльях сзади, на каждом пере мелким почерком было что-то написано — не разобрать. Чонгуку очень нравилась эта картина. Мин написал ее буквально за сутки, а после еще долго не мог прийти в себя, неотрывно глядя на своего Ангела.       — Что Вы хотели в ней передать, Юнги-щи?       Художник повернулся лицом к толпе. На губах его играла улыбка.       — Этот ангел — безмолвный хранитель жизни, который записывает всю историю, творящуюся на глазах. Каждый прожитый эпизод жизни — исписанное перо. Когда он заканчивается, перо отпадает. Так Ангел проживает эту жизнь вместе с человеком. И когда тот лишится жизни, Ангел лишится своих крыльев, — ответил Юнги. Взгляд его был пустой: он смотрел на толпу, но ничего не видел перед собой. Улыбка все еще была при нем.       — Вы говорите о Боге? Вы верующий, Юнги-щи?       — Каждый человек верующий. Он сам выбирает, во что ему верить.       — Что это значит?       Наконец, взгляд Юнги снова приобрел фокус. Чонгук встретился с ним глазами. В глазах Юнги читалась усмешка. Чонгук понимающе улыбнулся. В это мгновение утрення ссора и все прочее вылетело у обоих из головы — перестало быть важным.       Через некоторое время, когда с вопросами было покончено и Юнги оставили в покое, они вдвоем пристроилсиь в уголке возле колонны, разглядывая другие картины. Чонгук сказал:       — Ты мне ничего не сказал о той картине раньше.       — Боялся, ты испугаешься.       — Чего? — удивился Гук.       — Моих мыслей. И того, каким я вижу тебя.       — Значит, ты видел меня, когда писал этого Ангела?       — Именно так, — подтвердил Юнги. — Так я вижу нас.