Путешествие Мальчика с Луны

      Хосок вернулся домой в начале осени. Так получилось, что значимые события в его жизни всегда всегда выпадали на осень, и он сам уже почти был уверен, что первые опадающие листья несут перемены. Как люди ждут нового года, чтобы начать с новой страницы, так и Хосок ждал осени. Честно признаться, он ужасно скучал по Сеулу и людям, что там остались, и едва выдержал эти два года в Пусане. Хотя начальству он там понравился и получил предложение остаться, Хосок наотрез отказался.       И вот он, Чон Хосок, собственной персоной. Стоял на железнодорожной станции Сеула в толпе прибывших и улыбался во все тридцать два зуба. Осеннее солнце, еще не лишившееся летнего тепла, ярко светило в глаза и припекало головы. Новый твидовый пиджак висел у него на руках, а Хосок, обливаясь потом и щурясь, выглядывал в толпе знакомое лицо. Наконец, заметив высокую фигуру, направляющуюся к нему, он радостно махнул рукой и шагнул навстречу. Ким Сокджин, в легкой футболке и шортах, сердечно пожал другу руку.       — Ты будто не из Пусана приехал. Что так тепло оделся? — пошутил он, глядя на усталого Хосока, и рассмеялся.       — Уже и забыл, какая тут в Сеуле погода бывает в начале сентября, — ответил Чон, приводя чемодан на колесиках в движение.       — Приезжал бы чаще — помнил бы, — с легким упреком сказал Джин.       Они подошли к белой Ауди, припаркованной у входа на вокзал, и Сокджин открыл багажник.       — Твоя машина? — спросил Хосок.       — Нет, принадлежит компании.       Дорога была длинная, и если поначалу Хосок живо отвечал на вопросы друга, то вскоре начал дремать. Его разбудил легкий толчок в бок, за которым последовало: «Просыпайся, приехали». Было заранее решено, что первое время он поживет у Сокджина, пока не подыщет квартиру. Над предложением друга Хосок колебался лишь ради приличия, так как знал — лучшего соседа он себе не найдет. Ким Сокджин сам готовил и убирал. По ночам спал — не гулял, с лишними расспросами не приставал. По сравнению с остальными друзьями, он был уступчив, но где надо тверд, и что важнее всего — мыслил здраво. Именно с Сокджином последний год своего отсутствия Хосок общался чаще всего. И, на удивление обоих, общение давалось необычайно легко и просто, а откровенные разговоры о самом важном проскальзывали в диалоге незаметно, будто так и надо. Это то, что было необходимо им обоим. Хосоку, уставшему от переживаний за Чимина, о которых остальные знали и так уже слишком много, и Сокджину, последним присоединившемуся к компании и потому упустившему некоторые общие воспоминания и секреты. Связь между ними двумя стала глотком свежего воздуха для обоих.       Сокджин жил в трехкомнатной квартире недалеко от центра. Но три комнаты были просторными лишь на слух. На самом деле одна из комнат уходила под своего рода рабочий кабинет хозяина квартиры — там он проявлял и редактировал отснятый материал. А остальные две были малы и так завалены вещами, что о свободном пространстве и не приходилось задумываться. Тем более, в одной из них всегда находился большой черно-белый пес породы хаски по кличке Марс. Ходил по квартире, снося хвостом с многочисленных столиков вазы, стопки книг и рамки с фотографиями. А если он лежал на диване, больше на нем никто не помещался.       Обычно Марс спал на полу в спальне Сокджина, там у него был персональный коврик и мягкая игрушка. Так что Хосоку в распоряжение доставалась только гостевая комната, тесно заставленная креслами, пуфиками и книжными полками. Кроме того, в квартире было много цветов — Хосок даже удивился количеству растительности в доме друга. Едва переступив порог квартиры, можно было почувствовать себя в маленькой оранжерее, объединенной с библиотекой: книги лежали почти на каждой горизонтальной поверхности, под цветами, на подоконниках, в шкафу, чайных столиках и даже просто на полу. Среди них была как и профессиональная литература, так и художественная, начиная от детских сказок и заканчивая детективами. Днем все пространство, каждый угол этой маленькой квартиры был залит ярким светом, пробивающимся сквозь полупрозрачные занавески. А ночью через них виднелось темно-синее небо и яркая луна, иногда даже звезды. И весь дом дышал этим светом и воздухом, в который с избытком испускали кислород многочисленные растения. Блики от застекленных шкафов, чайных сервизов и зеркал отражались на стенах солнечными зайчиками. Пахло цветами и душистым чаем. Это место было раем для одинокой души, нуждающейся в покое. Единственный минус — оно было рассчитано лишь для одного. И если вдруг обитателю этого уголка захочется человеческого тепла, он окажется в неловком положении и будет вынужден сделать непростой выбор — покинуть это место, ставшее убежищем, или остаться в нем навсегда, один.       — Уютная квартирка! — восхищенно выдохнул Хосок, осматриваясь, пока Марс радостно заливал слюнями его штанину, встречая гостя.       — Ничего такого, мы с Марсом скромно живем, — ответил Джин, почесывая пса за ухом, — но нас устраивает. Ты пока иди в душ, вторая дверь налево. А я чего-нибудь поесть соображу, ты, наверно, голоден с дороги.       Через полчаса оба уже сидели за столом на кухне, такой же небольшой и уютной, как и вся квартира. Сокджин всегда был хорош в готовке, и сегодня не разочаровал: паста с тунцом и шпинатом в сливочном соусе была на высоте. Двое мужчин и одна собака — Марсу в честь праздника перепал свежий кусок говядины — наевшись досыта, устроились поудобнее, кто развалившись на полу, кто на стуле. Сокджин налил кофе с молоком, и друзья разговорились.       — Так значит, ты окончательно вернулся? — с улыбкой уточнил Ким. — Я уже и не помню, как мы собирались все вместе.       — Да уж, — Хосок выглядел озабоченным. — Прошло слишком много времени. Я хотел всего лишь взять перерыв, но все оказалось сложнее.       — Нельзя взять перерыв от жизни. Все, что мы можем — это жить, несмотря ни на что. Изо дня в день, даже если не понимаем смысла. Это ведь мы и делаем, каждый из нас, — сказал Сокджин.       Хосок промолчал. Слова давались труднее, чем он предполагал. Марс удивленно смотрел на притихших друзей и осторожно, будто боясь сделать что-то неправильно, повиливал хвостом. В конце концов, Джин заговорил первым:       — Вы не общались с Чимином?       — Нет, с прошлого Рождества. Может, мне и не надо было приезжать?       — Брось, — возразил старший, — ты всем нам нужен. И Чимину нужен. Он, кстати, спрашивал о тебе, много.       — Да? — с опаской, но без энтузиазма спросил Чон. — Что же он спрашивал?       — Когда его хен приедет, приедет ли. И просто, как он, — ответил Сокджин. — Он беспокоится о тебе. И ждет. Ждал все это время. Вам обоим надо поговорить.       — Знаю, — вздохнул Хосок. — Ну, а как твоя работа? Все хорошо продвигается?       Сокджин только отмахнулся и встал, чтобы налить еще кофе.       — Даже не спрашивай, — он чуть-чуть помолчал и потом прибавил. — Реальность всегда отличается от того, что ожидал. Как бы ни старался, реальность все равно заглатывает тебя, словно паук муху, угодившую в паутину. У нас, людей, своя паутина, ловушка, которая всегда срабатывает. Это наши страхи и сомнения.       — Но есть ведь мухи, которые не попадаются в ловушку? — с улыбкой спросил Хосок.       — Чтобы избежать уловок реальности, надо быть погруженным во что-то иное очень глубоко. И я не знаю, что из этих двух вариантов — меньшее зло, — вздохнул Сокджин. — Пока я знаю лишь одного человека, которому удается это делать.       — И это Юнги? — догадался Хосок. Сокджин кивнул.       Они вместе убрали со стола, вымыли посуду и расставили тарелки. Оба все это время молчали, обдумывая сказанное.       — Знаешь, я ведь не просто так приехал, — признался Хосок. — Мне тоже не нравится та работа, которую мне поручают. Вести колонку об озабоченных домохозяйках, самодовольных бизнесменах и их избалованных детях, агитируя мнимые ценности, в то время как наша страна занимает второе место по числу самоубийств — не для этого я учился четыре года в университете! Со временем все чаще задумываюсь над тем, кто я и что делаю. А время идет, его не остановить. И единственный способ придать всему хаосу вокруг хоть какой-то смысл — это сделать что-то стоящее. Нечто по-настоящему важное. Понимаешь? — Джин не ответил, лишь согласно кивнул. — Я нашел одно дело, стоящее внимания. Мне хочется рассказать о нем людям. И так как наша работа часто пересекается, я подумал, будет неплохо вместе взяться за то, что думаешь?       — Что за дело?       — Подожди, — Чон быстро прошел в гостевую комнату, достал из чемодана черную толстую папку и вернулся на кухню. — Вот, все здесь.       — «Тело, в котором я живу», — прочитал заголовок Сокджин, рассматривая прикрепленные к статье архивные заметки и фотографии. — Что это?       — Сейчас, я все объясню, — загорелся Хосок. — На этот проект меня подтолкнула подруга моей сестры. Которая еще на свадьбе подружкой невесты была, помнишь?       — А, ее подруга, студентка по обмену из Канады? Как ее звали, Кристина? — вспомнил Ким.       — Да, она самая, — подтвердил Чон. — Ты ведь знаешь, в нашей стране наружной красоте уделяется слишком большое значение. Живя в этой среде, к этому привыкаешь. Дискриминация по внешнему признаку становится нормой, и сам этот факт уже ненормален. Кристина рассказывала, как удивилась этому факту, когда впервые приехала в страну. Помнишь старосту с моего выпускного класса? Она закончила хороший университет, но ее долго не брали на работу, пока она не сделала пластическую операцию! В какой другой стране мира такое возможно?!       — Согласен, это большая проблема.       — Не знаю, откуда она взялась. Во всем мире сейчас люди слишком озабочены тем, как выглядят в глазах других — все эти социальные сети лишь создают тот идеальный образ, который люди хотят в себе видеть. Но реальность слишком отличается от красивой жизни на картинках. От этого страдают все — и те, кто попались в эту ловушку и живут в ее сетях, одержимые и запутавшиеся в той фальши, которую сами вокруг себя плетут. И те, кто остается по другую сторону экрана, считая свою жизнь и себя никчемными только потому, что не похожи на Ким Тэхи или ВонБина*. Это есть везде, да. Но в Корее это приобрело массовый характер, который уже считается национальной чертой. Ты только подумай, сколько жизней загубили это социальные сети и хейтеры, готовые поливать грязью за надетую не под цвет юбку или цвет кожи.       — Все это ужасно, — сказал Джин, — но что ты собираешься делать? Как ты поможешь этим людям?       — Я хочу найти их и поговорить с ними. Хотя бы с некоторыми. Если они согласятся, ты сделаешь их снимки, и мы опубликуем их в журнале, где ты печатаешься, или еще где-нибудь. Мы расскажем их истории и покажем, насколько они красивы.       — Во-первых, сомневаюсь, что кто-нибудь захочет это печатать. Ты же знаешь, люди листают мимо такие заголовки. А во-вторых, представь, тебе не нравится твоя внешность, согласишься ли ты сниматься для журнала? Нет, конечно. Это то, что люди желают спрятать, а ты хочешь из этого делать всеобщее достояние.       — Я тебя понимаю, — спокойно ответил Хосок. — Я и сам так думал до какого-то времени. Необходимо самому осознать, что с тобой все в порядке и ты достоин того, чтобы быть счастливым. Нужно полюбить свое тело, только так можно стать свободным от чужого мнения, отравляющего жизнь. Только так можно убедить в этом другого.       Сокджин призадумался. Марс, уронив голову на лапы, вопросительно смотрел на него, будто поддерживая гостя.       — Думаешь, кто-нибудь согласится на это? — сомнительно произнес он.       — Я на это надеюсь, — ответил Чон. — А издательство мы найдем, не беспокойся. Не твой журнал, так какой-нибудь еще. Люди должны знать об этом. Нашему обществу пора перестать судить человека по внешности. Это давняя проблему, которую почему-то никто не поднимал.       — Хорошо, — Джин все еще колебался. — Я подумаю над этим.       К вечеру жара спала. Хосок шел по тротуару, с одной стороны которой пролегала проезжая часть, а с другой плескались воды реки Хан и виднелся мост Банпо. Он шел медленно, вдыхая знакомые запахи родного города.       Странное дело: покидаешь одно место и, кажется, что все произошедшее там, остается там же. Будто существует две вселенные. Одновременно. Но взглянуть получается только с каждой стороны по-отдельности. Иначе как объяснить, что Хосок только что был в Пусане: ходил по пусанским улицам, ел дары Японского моря и слушал южный диалект — и вот он снова здесь, в Сеуле. Воздух тут так же загазован, как и прежде, машины с шумом проносятся мимо, оставляя за собой эхо бранящихся водителей, и круг заходящего солнца висит, как всегда, над мостом среди облаков. Поверить в существование этих двух миров получалось, а вот представить, осознать — не очень. Появляется ощущение, будто уезжая из города, оставляешь там и свои воспоминания, которые в новом месте кажутся лишь отпечатком прошлой жизни или давним сном. И сейчас они оживали в памяти у Хосока, а прошедшие два года в Пусане стирались в ничто.       Чон ступил на дорогу, ведущую к мосту, и пошел по самому низу. Где-то на середине он заметил знакомую фигуру, но не поспешил прибавлять скорость. Чимин стоял один, его взлохмаченные волосы на фоне заходящего солнца отливали красным. Сложив ладони вместе и положив локти на ограждение у края дороги, он смотрел на воду. На лицо падала тень, и Хосок не смог увидеть его выражение.       — Всегда любил здесь гулять. Именно здесь, на нижней части моста — наверху слишком шумно, из-за машин, — этой фразой хен встретил своего донсэна. Чимин обернулся и сердечно обнял друга. Наступила неловкость, и оба, смущаясь, пошли вдоль моста.       Перебрав обычные темы приветствия, парни замолчали. Чимин был сдержан, и это не укрылось от внимания Хосока.       — Странно оказаться здесь спустя время, — сказал старший.       — Всего два года прошло, хен, — усмехнулся Чимин. — Тем более, ты был здесь на прошлое Рождество.       — Нет, в том-то и дело, время прошло, а я не чувствую, будто что-то изменилось. Словно эти два года выпали из моей жизни. Нет, даже четыре, включая армию.       — Так тебе теперь снова двадцать два года! — пошутил Пак.       — Мне бы очень хотелось, — отозвался Хосок. — Ну а ты как, нет ощущения, будто время остановилось?       — Нет, — улыбнулся донсэн, — я его отлично чувствую. Сестренка поступила в старшую школу. Юнги-хен стал знаменитостью, Чонгук тоже. Намджун-хен добился таких высот на фирме, мы теперь его почти не видим. Сокджин-хен тоже вечно занят. Только Тэхен рядом со мной болтается, и мы будто два беспризорных щенка, не знаем, куда себя деть. А время, оно идет. И каждый нам об этом напоминает.       — Извини, — пробормотал Хосок.       Они замолчали, вслушиваясь в шум воды при ударе о бетонный берег. Солнце почти село, и вокруг загорелись разноцветные фонари. Людей на мосту почти не было, лишь сверху раздавался звук проносящихся по верхней трассе автомобилей.       — Я хочу начать один проект. Вместе с Сокджин-хеном, — сказал Хосок. — Называется «Тело, в котором я живу».       И он рассказал Чимину все то, что раньше поведал Джину.       — Ну как? —поинтересовался Хосок, когда закончил свой рассказ. — Что думаешь?       — Звучит, конечно, вдохновляюще, — неуверенно ответил Чимин. — Но, честно говоря, мне слабо верится, что это кому-то поможет. Люди прочитают статью, и через минуту забудут.       — Девять из десяти забудут, да, — согласно кивнул Хосок. — Но все затевается ради того одного, десятого читателя. Если хоть один человек после прочтения статьи задумается и переосмыслит свои взгляды, если жизнь хотя бы одного человек станет чуточку лучше после этого, то наша миссия будет выполнена.       — Но что насчет тех, у кого Джин-хен хочет брать интервью, тех, чьи фото ты должен будешь сделать? Их внешность, которой они долгое время стыдились, их боль — кто захочет выставлять это все напоказ? Слова «полюби себя» полный бред, хен! Ты ведь это понимаешь. Мы живем в мире, где все зависят друг от друга. Каждый хочет стать счастливым, но не каждому это дано.       — Кто распределяет эту данность? Это просто иллюзия, пшик, химера! Ложные границы, которых не существует. Люди ослеплены этой яркой мишурой, живут по чужим стандартам, но ведь все намного проще! Мы думаем, мир вертится вокруг нас и только ждет, над чем высмеять, но это не так. Большинству глубоко наплевать на нас, так почему нас должно беспокоить чье-то мнение, когда можно просто быть собой?       — Это сложнее, чем ты думаешь, — негромко возразил Чимин.       — О да, согласен. Это безумно сложно. На это требуется смелость, которая не у всех найдется. Этим людям нужно вдохновение и живой пример. Не просто слова увещевания близких — а вера. Такая, что исходит из глубин души и продолжается в надежде. Страхи, сомнения, неуверенность в себе, тревога — это все шрамы на душе человека, и их так же надо лечить.       — Выставляя эти шрамы напоказ, вы их не вылечите.       — Чимин-а, — рассмеялся Хосок. — Ты всегда помогал тем, кто тебя окружает, так ведь? Ты считаешь это правильным, верно? Но почему же, когда сам оказываешься на их месте, принятие помощи кажется тебе чем-то постыдным. Люди, Чимин, социальные существа. И каким бы человек закрытым ни был, ему необходимо общество и чувство единения с людьми. Ничто не дает этого лучше, чем общая проблема. Лишаясь чего-то, человек, как бы это эгоистично ни звучало, чувствует себя лучше, зная, что есть другие люди, оказавшиеся в такой же ситуации. Рассказать об этом другому, кто страдает тем же недугом — лучший способ решения проблемы. Или, в крайнем случае, избавления от боли.       Пак промолчал. Засунув в руки карманы и склонив голову, он пошел вдоль реки, катая перед собой мелкие камушки. Хосок медленно проследовал за ним.       — Чтобы понять это, не нужно ничего делать. Нужно просто пережить это. Физические недостатки, психологические травмы и любые другие отклонения от нормы — если их нельзя искоренить, остается только принять. А для этого нужно разговаривать, Чимин-а. Заговорить о себе, то есть, о том, что в действительности с тобой происходит — очень сложно, я знаю это. Когда-то и я пытался бороться с тем, с чем бороться нельзя. Пытался сделать из себя другого человека, каким никогда не был и никогда не стану — это было самой большой моей ошибкой.       Чимин притих, а Хосок лишь печально улыбнулся, подбирая слова для заключения.       — Бежать от себя — не выход. Вечно делать это невозможно. Однажды каждому из нас придется столкнуться лицом к лицу с самим собой, и чем раньше это произойдет, тем лучше.       Солнце совсем село, и темнота поглотила Сеул. Водная гладь стала черной, и только блики стали ярче переливаться под взошедшей луной. Друзья направились домой, и уже прощаясь, Чимин с легким смущением, но глядя в глаза Хосоку, сказал:       — Я скучал по тебе, хен.       — Я тоже, Чимин. Я тоже по тебе скучал.