Путешествие Мальчика с Луны

      Дом Юнги с Чонгуком можно было назвать образцом современного дизайна: посудомоечная машина, умный туалет, сторожевая видеосистема — он был похож на лабораторию будущего. И хотя прожили они там почти год, Чонгук все никак не мог привыкнуть к этим автоматическим дверям и голосу робота по утрам, сообщающему о повышении расхода энергии. Порой, возвращаясь домой после особо тяжелого дня, он мечтал лишь завалиться на продавленный диван в их старой квартирке, пропахшей сигаретами и свежей краской. Но вместо этого его встречала леденящая душу пустота просторных комнат и стерилизованные белые стены. Юнги, как думал Чонгук, это тоже должно быть не по вкусу, но сам художник почти все время проводил в мастерской и вряд ли замечал все остальное.       Юнги сидел в ней безвылазно. Какую часть из всего времени, что он там проводил, Мин писал, Чонгук не знал. Мастерская была тем мостом, связывающим художника и окружающий мир. Там он отдыхал после утомительных встреч, восстанавливая силы, периодически работал, иногда выходил поесть. В мастерской всегда царил полумрак, обои серого цвета давно покрылись брызгами красок. Из мебели там стоял лишь изящный белый диван и длинный прямоугольный стол с красками, эскизами и заготовкой бумаги. В разных углах комнаты были расставлены мольберты с недорисованными или сохнущими картинами. Музыкальный проигрыватель всегда играл где-то на фоне, а окно из-за полузакрытых штор было распахнуто — художник не терпел слишком яркого света и застоявшегося воздуха.       Чонгук любил проводить там время. Просто так. Проскальзывал в комнату, когда у хена бывало особо хорошее настроение, и слушал, как тот подпевает голосу из динамика, заполняя холсты слой за слоем. Порой Юнги и не замечал макнэ в комнате, пока едва не наступал на заснувшего посреди комнаты парня, и тогда оба перебирались на диван. Юнги закуривал сигарету, о чем-то увлеченно рассказывая, и в эти редкие мгновения Чонгук чувствовал, будто вернулся назад во времени, и он был счастлив.       Иногда, в периоды творческой лихорадки, Чон не видел старшего по нескольку дней. В очередной раз зайдя проверить художника, Чонгук обнаружил того у окна с открытыми шторами и, как ни странно, в полной тишине, глядящего на улицу. На полу валялись банки с красками, мусор и непонятно откуда взявшееся битое стекло. Чонгук с трудом пересек комнату, осторожно, чтобы ни на что не наступить, и встал рядом с хеном. От яркого света из окна слезились глаза.       — Что происходит? — спросил он.       — Мне нравится, когда ты задаешь правильные вопросы, — с улыбкой ответил Юнги и начал ходить по мастерской, выискивая нужные вещи среди груды мусора и складывая в сумку. — Собирайся. Мы едем.       — Куда? — опешил Чонгук, но старший уже копошился возле двери и лишь перед самым выходом произнес:       — Если бы ты впервые попал на Землю, куда бы ты отправился в первую очередь? — спросил он с загадочной улыбкой, закинув сумку на плечо и держась за ручку входной двери. Не дожидаясь реакции Чонгука, он поспешно скрылся за дверью.       Хорошо ездить без причины и конечного пункта назначения. Деревья зеленым пятном мелькают за окном, только успевай считать фонарные столбы, а серая полоса дороги уходит вперед, виднеясь где-то на горизонте. Кажется, эта дорога, длиною в жизнь, растянется на вечность. И действительно, на это и не жалко потратить целую вечность.       В машине, на которой ехали Чонгук с Юнги, пахло хвойными растениями и горелыми поленьями. Дома в гараже у них стояли две иномарки, но Мин захотел взять машину напрокат и самому сесть за руль. Из всех предложенных он выбрал самый старый местами ржавеющий фургон некогда бирюзового цвета. Шел он в комплекте с изъеденными молью пледами на заднем сидении. Признаться, и Чону он был больше по душе, чем другие роскошные автомобили с кожаным салоном и сидениями с подогревом. В этой развалюхе было больше души, чем во всем районе Каннама, где они жили; она хранила воспоминания и эмоции прежних пассажиров, и хотя Юнги с Гуком их не могли знать, они это чувствовали. И только устроившись в машине, начавший было злиться на подобное поведение хена макнэ, обменялся со старшим улыбками и удобно откинулся в кресле. Внутри все трепетало от предвкушения поездки, неожиданного приключения, свалившегося на голову.       Привыкший делать все правильно, Чонгук не мог сопротивляться тому распорядку, который предоставляла новая реальность, и сам не заметил, как стал растворяться в ней, лишаясь собственных красок. Новые заботы отличались от тех, что были много лет назад, когда Гуку приходилось горбатиться на трех работах, бегать за налоговиками, клянча отсрочку и помогать по хозяйству Юнги. Тогда он знал, для чего делает это. На карте стояло все, и каждый прожитый день отдавался болью в спине и кровавыми мозолями на ладонях. Но кроме того, каждый день был полон ощущений, свежих мыслей, каждый день был достижением и победой, которыми они с Юнги гордились, отмечая чашкой несладкого кофе и тихими улыбками под вечер.       А сейчас, когда условия жизни стали лучше и прожитый день не требовал усилий, смысл и первоначальная цель забывались, и любое действие становилось не более чем привычкой, сформированной годами. «Чем больше привычек, тем меньше свободы», — когда-то любил утверждать Юнги. А сейчас их жизнь стала одной большой привычкой.       Когда они преодолели очередной поворот, и на горизонте мелькнула стальная полоса осеннего моря, Чонгук восторженно вскрикнул:       — Море! Так вот какой ответ на твой вопрос — «Первое место, куда ты отправишься на Земле?», вот оно!       — Конечно же, это море, — ответил хен. — Всегда море.       — Не могу поверить, что ты заставил меня это сделать, — признался Чонгук.       — Тебя и не пришлось уговаривать, — улыбнулся Юнги. — Ты сам этого жаждал.       И это было правдой.       Чон взглянул на художника: его тонкий профиль, аккуратно очерченные нос и губы в опьяненной полуулыбке — и в тот момент до Чонгука начало доходить, что с самого начала, с того самого первого шага, сделанного навстречу хену, большая и невидимая мозаика складывалась у них за спиной без всякого ведома. Они, как пазлы этой мозаики, независимо от обстоятельств, складывались в нужную картину, хотя и отрицали это сами. С самого начала Юнги — это ответ на вопрос, которым задавался Чонгук; это жизнь, от которой он убегал, но всегда хотел прожить. Это те решения, на которые ему всегда не хватало смелости. Как-то так получалось, что Юнги всегда знал наперед, чего хочет Чонгук, знал лучше самого Чонгука. Внутри у младшего все противилось, но когда это совершалось, дышать становилось легче.       Так и сейчас, позади остались пропущенные конференции, встречи с важными людьми, вечер в «Пятнице», но Чонгук смотрел на приближающиеся морские просторы и осознавал, что именно этого ему и не хватало. Им обоим.       Они вышли из машины, когда температура воздуха только начала опускаться после пика дневной активности. Море стояло спокойное, едва живое под легкими шевелениями ветра. Юнги снял небольшую хижину, расположенную вдалеке от пребывания мест туристов и отдыхающих, так что пляж их встретил в одиночку, совсем голый без людей и суматохи. Вдалеке мелкими точками плыли торговые корабли и хозяйственные лодки.       — Мы дома, — сообщил Юнги.       Они зашли в хижину лишь для того, чтобы оставить там вещи, а после устроились на пледе под деревом в десяти метрах от воды.       —Все-таки хорошо, что мы сюда приехали, — сказал Чон.       — Вот видишь, — ответил Юнги. — Я был прав. Стоит задать себе нужный вопрос — «Где я хочу сейчас оказаться?», ответ приходит — «На море», и вот, когда ты тут, понимаешь: «Да, черт возьми». Когда ты знаешь, чего хочешь, надо это делать. Потому что настоящее знание приводит к истинному восторгу, но только настоящее. И в итоге, нет ничего проще, чем сделать это. Просто надо быть честным до самого конца.       Глядя на Землю со стороны, скажем, с Луны, ты бы все о ней знал, и сразу мог выбрать, кем и где хотел бы родиться. Вот было бы здорово, если б нам можно было выбирать, да? Но если так подумать, у нас есть выбор. Стать тем, кем с рождения мы быть не смогли, поехать к морю, если считаешь, что это стоит того. Нет ничего прекрасней, чем претворять это в жизнь. Да и не для чего больше жить.       Некоторое время они оба молчали. Морской воздух больно резал легкие, но вскоре организм привык и дышать стало легче. Редкие чайки разрезали серо-голубое небо над головой. Глядя на них, Чонгук произнес:       — Мне говорили в приюте, что мое имя означает «чайка». Знаешь почему? — спросил он хена, который расположился у него на груди. Тот покачал головой. Тогда Гук сам ответил. — Потому что мои родители были из Пусана.       — Логично, — улыбнулся Юнги. — И очень символично. Ты знаешь что-нибудь о них?       — Ничего, — ответил Чонгук и, будто что-то обдумав, прибавил. — Мне никогда не хотелось узнать о них, не знаю, почему. Из-за этого всегда самому себе казался бесчувственным.       — Может, так и правильно. В этом нет ничего такого. Ты не обязан быть счастлив, когда тебе говорят. И не должен извиняться, что не испытываешь тех чувств, что должен, ведь ты человек, — Мин поднялся на ноги и установил мольберт на песке. — Порисую, пока еще не темно.       Чонгук кивнул и направился вдоль берега к закату. Солнце словно раскаленный шар угрожающе нависло над безразличной водной поверхностью. Волны устало вздымались и с шумом взрывались, осыпаясь пенными брызгами. Холодное сине-зеленое морское царство оставалось непроницаемо и беспощадно.       Гук много задавался вопросом, почему же хен так любит море. Что-то в нем так привлекало художника, как сирены в древнегречейской мифологии, завлекавшие путников своей красотой и чудесный пением, а после поедающие своих жертв. Чересчур сильная любовь губительна. Она не приносит никакой пользы и удовлетворения. Она сводит с ума и заслоняет собой весь мир. Лучше любить понемногу, осторожно выцеживая чувство по капле, несколько раз в день, чтобы не вызывать привыкания. Это — рецепт счастья. Но при такой жизни быть честным не получится. Потому что такая любовь и такая страсть однажды придет и заберет все, что ты ей должен за годы спокойной жизни.       Но сколько себя помнил, Чонгук никогда не жил спокойной жизнью. В нем вечно горел этот огонь, требующий чего-то иного, заставляющий его находиться в вечном поиске. Даже с Юнги эта борьба не прекратилась. Но если младший осознавал свою зависимость от хена и мог это контролировать, то художник бросался головой в сиюминутные настроения как в море, и сумасшедшие идеи порой неделями жили в его голове, а некоторые, которые еще не успели выветриться, все еще живут там, созревают. Ждут своего часа.       Чонгук не состоял в обычных отношениях, ему не были знакомы нежные чувства, которые возникают на первых стадиях ухаживания. Он и не знал горечь расставаний. Но ревность стала его заклятой подругой. Она всюду сопровождала Чонгука, куда бы он ни шел. Как бы он не боролся, ревность всегда оставалась при нем, как тень в солнечный день. Каждый влюбленный познает эти муки противоречия, когда хочется, чтобы любимый человек всегда, всеми мыслями и сердцем, был с тобой, был предан тебе. Чонгук тоже этого хотел от Юнги, но его ревность отличалась от обычной. Если дорогой тебе человек уходит к другому, ты можешь разозлиться, а Чонгук этого не мог сделать. Потому что если можно соревноваться с другим человеком, то с искусством, со страстью, с засевшей в голове идеей бороться нельзя — заранее известно, что ты проиграешь. Парень знал наперед, что искусство в жизни Юнги — самое главное, и не считал это проблемой. До некоторых пор.       Потому что в один момент ему стало не хватать Юнги. И хотя тот был рядом каждый, хотя все еще говорил откровенно, Чонгука не покидало ощущение, будто и обращается художник вовсе не к нему. Он чувствовал кожей дыхание хена, но тот находился словно в другой Вселенной. И Чонгук знал наверняка, что это за место: там были бесконечные моря и простирающиеся до горизонта маковые поля, там обитал Мальчик с Луны, и Гуку там места не было.       Солнце почти коснулось глянцевой поверхности воды, как парень развернулся назад. Мин все еще стоял за мольбертом, и макнэ решил немного вздремнуть.       Хижина была старая и мрачная. Внутри было еще холоднее, чем на улице, и Чон, не раздеваясь, улегся на узкую кровать и укрылся отсыревшими простынями. Ослепительное яркое заходящее солнце все еще стояло перед глазами, будто выжженное на внутренней стороне века. Постепенно в комнате сделалось тепло. Горящий шар опускался все ближе и ближе, он погружался в воду. Но даже так, огромный, он занимал собой все пространство на небе. Чонгук проснулся и выбежал на берег, не сводя глаз с завораживающего зрелища. Теперь на месте солнца висел большой и круглый диск луны. Как громадный корабль пришельцев, он вторгался туда, где ему не место, чтобы забрать то, что принадлежит. Линия воды поднималась все выше и выше. Жара сменилась резким холодом, уши заложило. Чонгук закричал, но голос его был приглушен, словно звучал изнутри огромного аквариума, полного воды. И правда, вода поднималась все выше и выше. Вот она уже по колено. Чонгук попробовал сдвинуться с места, но тело отяжелело, и парня потянуло в сон. Сверху летели чайки, они громко кричали, и не так, как обычно — грозно. Чон оглянулся в поисках хена, и увидел его всего в нескольких десятков метров. Он невозмутимо продолжал рисовать на плавающем во все пребывающей воде мольберте. Чонгук попытался закричать, на этот раз вышло громче, но Юнги все равно не услышал. Младший сделал неимоверное усилие и слегка сдвинул с места ноги. Медленно он зашагал к художнику, а воды уже было по плечи.       — Хен, надо спасаться!       Но Мин ничего не видел. Взгляд его застекленел, рука с кистью безостановочно мелькала над размякшей бумагой, а уста безмолвно что-то шептали.       Чонгук почти добрался до него, протянул руку, чтобы схватить за плечо, как большая тень накрыла его сверху — огромная волна на весь небосвод неминуемо приближалась. Большая птица пролетела мимо его лица и он увидел свое отражение в ее черных непроницаемых глазах, прежде чем волна поглотила его.       А дальше темнота. И боль в ушах.       Чонгук проснулся в холодном поту и отяжелевшей головой. В комнате было совсем темно. Парень выглянул в окно, и увидел дорогу, по которой они приехали и кусочек пляжа в сумеречных тонах. Когда он вышел, Юнги еще работал за картиной. Чонгук подошел к нему. Виски пульсировали.       Художник оглянулся на подошедшего парня и улыбнулся. На холсте красовалось море, то самое, что Чонгук видел в своем сне — тревожное, зловещее и беспощадное.       — Знаешь, — сказал Гук, глядя, как оживает его сон в руках художника, — иногда мне становится страшно. Мне кажется, однажды ты провалишься внутрь своей картины и утонешь в собственном море.       Юнги только рассмеялся.       — Никуда я не провалюсь, — ответил художник. — Море, оно всегда внутри меня.       Чонгук ничего не ответил. Он это уже знал.