Путешествие Мальчика с Луны

      Город казался пустым. Серые улицы перетекали из одной в другую, и только белые клубы тумана расстилались над дорогой. В них темнели силуэты людей, бродящих без цели, потерянных, ослепших. Проносящийся с воем ветер разгонял туман, и на месте этих силуэтов оставались все те же пустые переулки заброшенного города. Некоторые люди годами блуждали по улицам, гоняясь за несуществующими тенями, уже позабыв, для чего их искали. Позабыв, кто сами такие и откуда пришли. Они начинали привыкать и считали это место своим домом.       Но они не одни. Этот город был заселен:в нем уже слишком тесно. На безлюдных улицах ни на минуту не прекращался крик толпы, и стоило только провести там какое-то время, как уже невозможно было определить, откуда на самом деле исходит крик — снаружи или у тебя в голове. Улицы были пустынны, но воздух — полон разгоряченного дыхания усталых душ. Иногда они появлялись на поверхности. Клубок конечностей, переплетенных друг с другом, от которого несет смрадом потных тел и разложения. Тогда крики становились невыносимы, а жар обжигал лицо. Окна мертвых зданий вспыхивали красным огнем, будто пришедшим с самого ада, и земля сотрясалась от боли и безумия, разворачивающегося на глазах. Этот ужас длился всего мгновение, но картинка еще надолго сохранялась в памяти, сводя новоприбывших в город с ума.       Юнги проснулся рано и с совершенно ясной головой. Каждая улица и каждая отбрасываемая тень отпечатались в сознании, будто кто-то специально поместил туда эти картинки, будто кто-то хотел, чтобы Юнги запомнил.       Чонгук еще спал, и художник бесшумно проскользнул в мастерскую. Он не стал включать музыку, не открывал окна. Смешав краски, Мин наносил их прямо на стену. Серая густая жидкость скатывалась по белой поверхности, и Юнги чувствовал всем нутром, как это существующий в его сознании город завладевает телом и управляет кистью. Он точно пребывал в трансе. Никогда работа не шла так легко, будто не он рисовал, а кто-то другой. А сам Юнги был просто сосудом, передающим волю свыше. Он сделал первый шаг, и улица, на которую он ступил, тут же появилась на картине. Здания, фонарные столбы, пустынные переулки, каждый взгляд и каждая показавшаяся за углом тень — все переносилось на стену, и уже стало непонятно, то ли Юнги рисует эту картину, то ли картина рисует Юнги, его мысли и чувства. Их разум и тела сплелись так тесно, что стало трудно дышать. Но Юнги не останавливался. Не мог остановиться.       Прозвенел будильник, и Чонгук нехотя поднялся. Несмотря на то, что вчера он лег рано, голова на утро была тяжелая. Сегодня должна была состояться фан-встреча в большом книжном магазине, а перед этим у него был запланирован обед со своим агентом для решения некоторых издательских вопросов. Чонгук не любил все это — выходить к людям, отвечать на вопросы по поводу своих книг, обсуждать новые. Потому что книги, он считал, созданы не для того, чтобы получать ответы на вопросы или учить чему-то. Книги — они просто должны быть. Их надо читать, любить и ненавидеть, но нельзя судить и разбирать по частям. В них может не быть смысла, но всегда есть мысль, идея, с которой все и началось. И может за всю книгу о ней не будет сказано ни слова, но вся книга должна говорить, нет, кричать о ней. И прочитавший ее человек не всегда поймет, но обязательно почувствует (если книга написана хорошо, конечно).       Ему не нравилось, когда его персонажей «препарировали», как лягушек на уроке биологии, разбирая все поступки, чтобы потом классифицировать на положительные или отрицательные; ему не нравилось, что их судили. Чонгук верил в многоликость человеческой натуры, которая не может определяться такими абсолютными понятиями как «хорошо» или «плохо». Он верил, что даже чистое зло способно на самые искренние чувства, которые порой не под силу закоренелым добродетелям.       Может, все потому, что он прожил так много лет с Юнги, который, по всем параметрам, подходил под характеристику «плохого» — алкоголь, наркотики, скверный характер, высокомерие. Но Чонгук знал, что все это — поверхность, за которой скрывалось такое мужество, которому любые супергерои позавидовали бы. А еще сила воли и решительность, способная свернуть горы и заставить Землю крутиться в обратном направлении. То, где они сейчас — живое тому доказательство. Люди вроде Юнги никогда не сдаются. Но обществу важнее, чтобы человек помалкивал и подчинялся законам. Тогда это — хороший гражданин.       Чонгук любил своих персонажей. И хотя большинство из них были списаны с Юнги, далеко не являлись примерами для подражания и ошибок совершили больше, чем добрых дел, он всегда находил оправдания на попытки журналистов утопить тех в грязи.       Сегодня будет очередной день словесной борьбы, и агент снова будет умолять Чонгука быть более дружелюбным и многословным. Забавно, что раньше то же самое делал сам Гук, а сейчас оказался на месте Юнги. И это в очередной раз доказывает способность человека меняться, и к тому же ответ немало зависит от того, кто задает вопрос. Рядом с кем-то одним не нужно и повода, чтобы раскрыть душу, а с другим под смертной пыткой такого не получится.       Журналисты, как раз, относились ко второй группе людей.       Агент Чонгука был невысокий чуть полноватый мужчина средних лет с кучерявыми волосами и большими квадратными очками в толстой оправе. Он часто потел и потому всегда носил с собой бумажный платок. К своим тридцати трем годам, Ли Джихун, так его звали, уже успел обзавестись женой, двумя детьми и диабетом средней степени. К тому же, на его плечах лежала ответственность за младшего брата и стареющих родителей. Добавить еще тещу, которая его на дух не переносила, и тогда можно представить себе полную картину его жизни. Среди всех этой непрекращающейся возни, детских криков, семейных разборок и вечной погоней за средствами для выживания, Джихун находил утешение лишь в книгах и выпивке. Он говорил, что только эти две вещи заставляют забыть о реальности и делают жизнь приятней. Он был хорошим другом, умел поддержать интересную беседу, но жизнь выбила из него весь огонь, всю страсть, и осталась лишь горстка пепла, поэтому он безропотно подчинялся приказам начальства, боясь, что задует ветер, и тогда уже нечего будет спасать.       Джихун сидел в кафе за столиком у окна и беспокойно то и дело посматривал на улицу, никак не в силах сосредоточиться на книге. Когда Чонгук зашел в заведение, он рывком поднялся, и, замявшись на секунду, пошел навстречу.       — Ну, вот ты где! Я тебя заждался. Опаздываем по расписанию, — встретил он писателя, пожимая руку.       — Всего семь минут, расслабься, — ответил Чонгук и сел за столик, потирая виски. Голова все еще болела. Он попросил официантку принести стакан воды со льдом.       — Что-то не так? Вид у тебя ужасный.       — Не выспался. Что ты хотел там обсудить? Что за важная новость, которую не мог сказать по телефону?       — Да, сейчас. Дождемся заказа, — взволнованно ответил Джихун.       Им принесли еду, и только расправившись с ней наполовину, агент заговорил.       — Я тут говорил с некоторыми людьми. Короче, по твоей книге хотят снять фильм, нужно только твое одобрение. Сценарий можешь написать сам, без проблем. Что думаешь?       Чонгук молчал. Головная боль мешала мыслить ясно, так еще и не выходил из мыслей Юнги, за которым нужен глаз да глаз.       — Как-то это сейчас невовремя. Да и не вижу я, как это будет выглядеть на экране.       — Ты подумай-подумай. Шанс отказаться всегда будет. А это отличная возможность привлечь внимание публики.       — Подумаю, — без особого энтузиазма ответил Гук, — а ты доедай свой стейк и пойдем. Разве мы не опаздываем?       Специально для конференции в передней части магазина освободили место, расставили стулья и стеллажи с картиной обложки последней книги Чонгука. Она повествовала об астронавте в отставке, который после многочисленных лет путешествия на Луну так и не смог адаптироваться к жизни на Земле, и провел оставшиеся годы в одиночестве наедине со своим воспоминаниями, точно человек в открытом космосе. Книга называлась «Взгляд в бездну». Чон хотел провести параллель между одиноким, непонятым и не разделяющим обычные устои общества человеком, и космонавтом, затерянным посреди океана звезд.       Людей на конференции собрался полный зал. В основном, это были журналисты, но затерялись среди них и обычные читатели. Одна из них, в клетчатой рубашке с темными кудрявыми волосами, не переставая щелкала фотоаппаратом.       Все проходило как обычно, люди задавали вопросы, Чонгук отвечал. Когда дело касалось коммерческой стороны, в разговор встревал Джихун. Когда писатель в очередной раз взглянул на часы, уже чувствуя, как тяжеляют веки, один вопрос вернул его к бодрости:       — Извините, мистер Чон, — вдруг поднял руку один из журналистов, высокий, жилистый, в очках. Он встал и, с важным видом поправив очки, продолжил. — Вы описываете своего персонажа как храброго, верного принципам, сильного человека. Конечно, чтобы отправиться в космос, нужна некоторого рода смелось, это да. Но все, что мы видим по его возвращении на Землю, это то, как низко может пасть человек, несмотря на все бывшие заслуги. Он был глуп и жалок, потакал своим слабостям, пустился в разного рода грязные удовольствия, вроде алкоголя и наркотиков. И в чем смысл? Хотя, конечно, надо отдать вам должное, растянуть моральное разложение и процесс деградации человека на почти пять сотен страниц, это надо постараться.       Закончив речь, журналист ухмыльнулся и под хихиканье коллег смешливо поклонился, снимая невидимую шляпу, и, довольный собой, уселся на место.       Чонгук ждал такого вопроса. После выхода «Взгляда в бездну» на различных форумах в интернете люди часто обсуждали книгу, и всегда находились умники, для которых произведение оказывалась недостаточно хорошим. И для такого случая он подготовил ответ.       — Я видел людей самых разных, — медленно заговорил Чонгук. — Верующих, атеистов, любезных и не очень. И ни одно из этих обстоятельств не определяло их как людей. Человек, сколько бы ты его не знал, всегда может удивить, всегда может открыться правда, о которой никто не догадывался. И это говорит о том, что понять и определить, кто такой человек, до конца никогда невозможно. Потому что человек — это не что-то постоянное. Человек меняется каждое мгновение, и эти изменения не проследить. А потом через несколько лет только приходится удивляться, что с людьми делает время. Но это не время, это мы. Мы сами.       В зале стояла тишина. Журналист, недовольно скривив губы в подобии улыбки, пытаясь сохранить победоносный вид.       — И потому я никогда не делю людей на категории. Мне не важно, ест ли человек овощи или мясо с кровью, есть ли на его теле рисунки или шрамы, красиво он говорит или нет. Потому что все это не даст мне увидеть его душу. А злость, ошибки и эгоизм — естественные для человека вещи. И если я увижу кого-то, кто никогда не злится, не ошибается и лишает себя блага в пользу другого человека, то я буду его опасаться больше, чем любого преступника.       Гук замолчал. Аудитория захлопала. Особенно громкие аплодисменты были среди читателей, которые примостились на последней скамье. Девушка в клетчатой рубашке улыбалась Чонгуку.       После конференции, когда в зале почти никого не осталось, писатель вернулся, чтобы забрать один особо удачный плакат к книге. Он заранее спросил разрешения Джихуна. Довольный удачным завершением конференции, уже подвыпивший агент только кивнул и позволил довести себя до такси.       Когда Чонгук снова оказался в магазине, там еще горел свет. Та самая девушка в клетчатой рубашке подметала пол. Судя по тому, как просторно стало внутри, она уже убрала все столы и стулья.       — Добрый вечер! Вы одна тут убираете?       Вздрогнув от неожиданности, девушка улыбнулась, когда узнала в госте писателя.       — Да, я тут работаю. Вы что-то забыли, мистер Чон?       — Нет-нет, то есть да. Мне сказали, я могу забрать плакат. Тот, что висел у самого входа.       Девушка кивнула и повела Чонгука вглубь магазина, где лежали все плакаты. Достав нужный, она заметила:       — Самый красивый.       — Да, — парень кивнул. Там был изображен лежащий на земле человек. Он всматривался в космос, а над ним написал громадный шар луны.       — Это я рисовала, — будто между прочим бросила девушка. — Девять часов работы.       — Правда? — удивился Чонгук. — Вы художница?       — Учусь, — улыбнулась она, и на ее левой щеке образовалась ямочка. — Меня зовут Шерон. Чистая кореянка, но родителям почему-то захотелось назвать так.       — Красивое имя.       — Я прочитала все ваши книги. И большинство моих картин так или иначе с ними связаны. Если хотите, можете зайти ко мне посмотреть, — она лукаво улыбнулась.— Можно даже сейчас, я уже закончила.       Немного подумав, Чонгук согласился. Идти домой не хотелось, а сидеть в баре с организаторами конференции — тем более.       Шерон закрыла магазин на замок, и они вдвоем пошли по улице. Солнце начинало спускаться к западу, и на улице стало прохладно. Шагая плечом к плечу с девушкой, Чонгук заметил на ее шее татуировку птицы. Он спросил, что это значит.       — Это из повести о соловье и розе. Помните? «Ибо всё лучшее покупается лишь ценою великого страдания...»       Как оказалось, дом девушки находился всего в паре кварталов от магазина, и совсем скоро они уже входили в небольшое двухэтажное здание, в квартире на крыше которого жила Шерон. Открыв входную дверь, она пригласила писателя зайти.       Внутри интерьер был оформлен в винтажном стиле. Едва переступив порог комнаты, казалось, будто переносишься во Францию 90-х годов. Но что-то во временном портале сработало не так, поэтому вся эта искусственно созданная атмосфера творчества и одухотворенности смотрелась смехотворно. Притом понять, в чем же дело, сразу не удавалось. Все было сделано по правилам, и наверно это старание и оказалось лишним. Оттенки интерьера до ужаса сочетались друг с другом, а цветочные обои и изобилие милых статуэток вызывали страх где-то глубоко на подсознательном уровне. Массивная и старинная мебель выглядела нелепо громоздкой в этой маленькой квартирке.       Чонгук огляделся. Ему казалось, что именно подобные очаровательные места и становятся объектом нападения злых духов, как показывают во всех фильмах ужасов.       Но Шерон, похоже, его точку зрению не разделяла и чувствовала себя дома более чем замечательно.       — Вот и моя скромная обитель, — произнесла она с гордостью.       — Очень мило, — кивнул Гук. — Вы живете одна?       — Да. Мои родители погибли три года назад. Знаете, они всегда были против того, что я занимаюсь рисованием. А после их смерти мне никто не может этого запретить. Но от этого не становится легче, вы понимаете?       — Понимаю, — ответил писатель. — А где же ваши картины?       Не мешкая, девушка вытащила из-за кровати коробку с натянутыми на подрамники холстами. Взглянув на несколько из них, парень снисходительно улыбнулся и закивал. Девушка будто рисовала иллюстрации к его книгам, в каждой он находил им написанный сюжет. К технике исполнения не придраться, но что-то в ее картинах было неживое, будто скопированное с оригинала. И снова. Перед ним был очередной человек, разбирающийся в искусстве, но совсем не способный к созданию чего-то своими руками. Доказательством того было оформление этого ужасающего интерьера.       Шерон заварила ромашковый чай, и они еще посидели чуть-чуть, разговаривая о ее прошлом и книгах Чонгука. Перед самым уходом парня, девушка, схватив его за рукав, призналась:       — А вы ведь спасли мне жизнь, я чуть не умерла, — сказала она, не глядя на писателя. Глаза ее были словно стеклянные. — Мои родители летели внутренним рейсом проведать меня, потому что я сама не захотела возвращаться домой. Они умерли там, а я осталась жить. Как ни странно, я почти не чувствовала ничего в тот момент. Прошел месяц, и я попыталась прыгнуть под поезд. Случайно это получилось. Мне просто было все равно, что станет с моей жизнью. Я сама не заметила, как прожила так последний месяц. А если честно, я жила так всю свою жизнь. Позже меня спас охранник, и пока он звонил в службу скорой помощи, дал почитать вашу книгу. Мне больше не нужна была помощь. Я нашла свое спасение в ваших строчках.       Она замолчала, не отпуская его рукав. Чонгук тоже ничего не произнес, только похлопал ее по плечу. Этот жест словно вывел Шерон из оцепенения, и она освободила его руку.       — Я люблю вас, — девушка посмотрела ему прямо в глаза. Он видел, что она говорит правду. Она повторила. — Я люблю вас. Если когда-нибудь вам что-нибудь понадобится, можете рассчитывать на меня.       — Спасибо, Шерон. И доброй ночи.       Чонгук вышел из дома девушки и нырнул в холодную ночь с чувством глубокого облегчения. Он задыхался от всех этих кружевов, цветочков, картин в рамах, которые являлись лишь тщетной попыткой привязать себя к чему-то, будь то искусство или сама жизнь. А все потому что ничего другого не оставалось. Нарочито созданный образ художницы заменял в ней человека, которого она когда-то потеряла, но может еще сумеет обрести. Но это случится лишь тогда, когда девушка избавится от всей этой притворной шелухи и признает, что у нее ничего нет. Это и будет старт к новой жизни. Впрочем, это — универсальная формула для всех.       Пробыв в этой уютно-лживой обстановке некоторое время, Чонгук внезапно соскучился по Юнги, по его странным речам, которые никогда не врали, по его резкости и хриплому голосу. По объятиям, по тому, как ощущаются его пальцы на коже, по губам.       С этим мыслями Гук, выскочив из машины возле их дома, почти вприпрыжку преодолел все ступени и бегом помчался к двери. Там его у входа ждал растрёпанный, весь перемазанный в краске и, кажется, еще с утра немытый Юнги. Увидев парня на пороге, художник недовольно скривил губы. Он уже развернулся спиной к Чонгуку, как тот набросился к нему с объятиями. Перехватив худое тело хена поперек, Гук уткнулся ему носом в затылок.       — Я так скучал по тебе, хен.       — Что случилось? — от удивления Юнги забыл прибавить голосу ворчливый тон.       — Ничего, я просто... люблю тебя.       Остаток вечера они провели в мастерской, развалившись на диване. Чонгук заварил кофе, и оба парня, обжигая губы, потягивали черный напиток из своих чашек, не отводя взгляда от новой картины Юнги.       — Ты нарисовал ее на стене. Почему? — спросил Чон, глядя на возвышающийся к потолку унылый город.       — Бумага бы не выдержала, — просто ответил художник. Он снова помрачнел. — Когда-нибудь мы все туда попадем. Мы уже близко.       — Это что, загробный мир?       — Можно и так сказать, но необязательно умирать, чтобы оказаться там.       — А это что? —Чонгук указал на красные огни, которые горели в некоторых домах, яркие в центре и словно багровым пятном крови расплывающиеся в разные стороны.       — Это наши демоны. Они победили.