Путешествие Мальчика с Луны

      Имя первой девушки, согласившейся принять участие в их проекте — «Тело, в котором я живу», было Чхве Сынён. Когда Хосок за ужином, за два дня до интервью, сообщил его Джину, для него оно прозвучало не более значимым, чем название незамысловатого блюда, которое они ели в тот вечер. Сокджин сомневался в успехе их предприятия и скептически думал, что тот так и останется на стадии разработки. Его мысли больше заняты тем, как потом все это разгребать. Кроме того, перед самым интервью Джина отправили в командировку в пригород недалеко от Сеула, чтобы он запечатлел новый жилой комплекс, построенный очередным бизнесменом Каннама, так что фотограф вернулся домой измотанным морально и физически и совершенно позабывшим о том, кто такая Чхве Сынён. Он даже мог бы разозлиться на нее, как втайне злился на Хосока за то, что тот втянул его в это, но не стал.       В тот день он проснулся от энергичных толчков соседа. Чон давно уже не спал и пребывал в возбужденном состоянии. В одной руке он держал пережаренный тост, который ел всухомятку, позже вручив такой же Сокджину, а во второй — листки с заготовленными вопросами для интервью. Ким насилу проглотил завтрак, приготовленный стараниями соседа, и принялся готовить аппаратуру для съемок. Когда все было готово, друзья покинули квартиру, взяв Марса на привязи, и отправились в кафе, где должна была проходить встреча.       День выдался солнечный, и парни заняли место на террасе. Марс, получив свою порцию бекона, улегся рядом со столиком, а Сокджин, наконец немного расслабившись, принялся болтать с Хосоком. Кафе находилось в центре города. Вокруг столиков на клумбах пестрели яркие цветы голубого, фиолетового, красного и розового расцветок, огорождая посетителей от проезжающих мимо потока машин. Из динамика над головой лились сладкие голоса популярных исполнителей, а лед в стаканчике с лимонадом весело позвякивал при каждом движении. Это была прекрасная картина современного октябрьского утра в Сеуле, красивая, сошедшая с обложки, и как же не вписывался в нее образ Чхве Сынён, появившейся у их столика словно призрак.       Бледнота ее кожи, так давно не попадавшей под лучи солнца, простой наряд из тонкого серого свитера и черных брюк, светло-каштановые прямые волосы, обрезанные до подбородка, непритязательный взгляд карих глаз — все это как бельмо на глазу выделялось на фоне остального разноцветного мира, кричащего о своем великолепии и утопающего в блестках и мишуре. Джин вдруг вспомнил алчность в глазах бизнесменов, возводивших высокие здания, их самодовольство, наглость подростков на скоростных машинах проезжающих мимо, неудовлетворенные искривленные лица ненасытных жен богачей, горы ненужных украшений, которыми завешивает себя современная молодежь, чувствуя принадлежность к культовому стаду и гордость. Гордость ни за что. И ему стало стыдно.       Девушка подошла к столику. Внимание ее привлек Марс, весело завилявший хвостом новому знакомому. Хосок встал, приветствуя ее:       — Чхве Сынён? Очень и очень рады! Спасибо, что согласились прийти. Я Чон Хосок, а это мой друг фотограф Ким Сокджин.       Джин встал, поклонился. Девушка нерешительно поклонилась в ответ. Все трое сели, только Марс, продолжая вилять хвостом, все кружил возле гостьи. Она, слегка мешкая, протянула руку, чтобы погладить пса. Тот зажмурил глаза от удовольствия и облизал ее руку, и она улыбнулась только кончиками губ, легко и умиротворенно. Хосок начал разговаривать с ней, но Сокджин почти не слушал — он все продолжал смотреть на нее.       Он смотрел, как менялась ее мимика: как она поджимала и облизывала губы, как ее глаза задумчиво смотрели в небо, и как они останавливались на сахарнице, когда девушка долго не могла подобрать нужных слов. Смотрел, как двигались ее руки в поисках ответов на вопросы, теребили салфетку и медленно делали ложкой круговые движения, размешивая лед в стакане, который почти растаял. Она не выглядела несчастной или пребывавшей в депрессии. Напротив, ее образ был целостностным и самодостаточным, которому не нужны были ни украшения, ни косметика. Но что-то в ней было такое, отчего становилось неуютно. Словно что-то сковывало ее. В движениях ее проявлялась осторожность, а на лице, спокойном и даже равнодушном виднелся глубокий след неизгладимой печали, который там навсегда и останется. Из разговора Хосока и Сынён, вот какую историю услышал Джин.       Девушка, которой суждено было стать одной из многочисленных жертв культа красоты в Корее, росла беззаботным и счастливым ребенком. Чуть пухленькая, загорелая, с большими ушами и широкой жизнерадостной улыбкой, Сынён никогда не обижалась на шутки одноклассников по поводу ее внешнего вида, потому что считала, что это не помешает ей стать счастливой. А для этого всего лишь нужно делать то, что любишь. Но в самый ее счастливый день, когда мечта исполнилась, внешность стала тем камнем преткновения, после которого Сынён пошла на дно, так и не сумев выплыть.       Она с детства обожала петь и танцевать. И у нее это хорошо получалось. Более того, девушка обладала невероятно чистым и сильным голосом, который, кто его слышал, все называли «ангельским». И всем этим людям хотелось видеть обладательницу этого голоса хрупкой куколкой с фарфоровой кожей и печальными глазами. Какого же было их разочарование, когда они видели неуклюжую и комичную Сынён. Когда ей было четырнадцать, она прошла прослушивания на шоу талантов и стала главной темой для обсуждения во всей стране. Но предметом, вызвавшим столь горячий интерес стал не ее чарующий необыкновенный голос, а то, как сильно он отличался от ее «отталкивающей, уродливой», как написали в статье, внешности. Ее называли «позором семьи» и «позором нации», многие писали письма угрозы ее родителям, обвиняя тех, что вырастили такую «страшную и самоуверенную» дочь и насмехаясь над ней. Она прошла первый этап шоу, но после всех злобных комментариев растеряла свою уверенность и была исключена. Так к многочисленным прилагательным к ее имени прибавилось «бесталанная».       «Глупая Сынён», «бесталанная Сынён», «жирная Сынён», «самоуверенная свинья Сынён». Насмешки над ее внешним видом встали на пути к счастью — сцене. И хотя спустя годы борьбы с депрессией, собирая по крупицам все, что от нее осталось, она выросла, похудела, прозвище «лягушонок», еще не самое обидное, преследовало ее на протяжении последующих шести лет, вне зависимости, в какую точку страны ее семья не переезжала, до конца школы, а потом и в университете.       Ким слушал рассказ, чувствуя, как негодование горячими волнами бушует в нем и с каждым словом поднимается все выше. Он верил всем словам девушки, потому что в них не было ничего нового. Корейский народ беспощаден в критике, сколько восходящих звезд и талантов он уничтожил. Сколько жизней погубил. И теперь Джин знал наверняка, что с ними происходит после. Живой пример сидел перед ним.       — И чем Вы сейчас занимаетесь, Сынён-щи? — выдержав небольшую паузу после рассказа, тактично спросил Хосок.       — Я учитель музыки в начальной школе.       — Значит, все закончилось не так уж и плохо? — затаив дыхание, спросил Чон.       — Хороших концов не бывает, — склонив голову набок ответила девушка. — Конец на то и есть конец.       На протяжении всего рассказа девушка отвечала спокойно и отстранено, будто говорила о ком-то другом, ни тени эмоций не проявлялась на ее лице. Она даже не скривилась, когда рассказывала о том, как ее родителям пришлось уволиться с прежних мест работы, так как им было стыдно перед коллегами. Она не заплакала, когда говорила, что в конечном итоге они развелись. И ни разу, с момента как села и погладила Марса, не улыбнулась. Будто те годы во тьме и злобе вытравили из нее способность испытывать чувства.       — Спасибо большое, что поделились своей историей, — искренне поблагодарил Хосок. — Вы просили об анонимности, поэтому некоторые данные из ваших рассказов будут изменены. Окончательный вариант текста я пришлю на следующей неделе. А теперь, если не возражаете, мой друг сделает несколько снимков. Разумеется, сохраняя анонимность.       — А это обязательно? — спросил девушка. Голос ее не звучал раздраженно, скорее, устало. Будто бы говорил: «Можно я уже пойду?».       — Было бы очень здорово, если Вы согласились.       Сынён взглянула на Марса, который сидел, склонив голову, с высунутым языком, и сказала:       — Ладно, хорошо. Я ведь вам обещала.       — У Сокджина есть своя мини-студия недалеко от города. Вы поедете туда, а мне нужно возвращаться по делам, хорошо?       — Собака с нами поедет? — спросила Сынён.       — Если Вы хотите, — ответил Ким с улыбкой. Девушка кивнула.       Они расплатились и разошлись, Хосок в одну сторону, а Джин, Сынён и Марс в другую.       — Туда можно доехать на автобусе, или, если хотите, на такси.       — Давайте на автобусе.       Автобус был полупустой, и они заняли два места рядом в средине. Водитель лишь посмотрел на Марса и дал пройти. Джин пытался завести разговор, но девушка отвечала неохотно и вскоре погрузилась в разглядывание пейзажа за окном. Парень подумал, что сегодня придется трудно, но, с другой стороны, говорить и понимать человека через объектив фотокамеры ему всегда удавалось лучше, чем при обычной беседе.       Квартира находилась за городом. Машины там ездили редко, зато количество растительности заметно увеличилось. Небольшие в два-три этажа бледно-желтые домики рассыпались на покрытой зеленью территории, словно грибы на поляне, а мощенные булыжником улицы, кокетливо виляя то в одну сторону, то в другую, походили на маленьких коричневых змеек, которые везде найдут лазейку. Здесь в основном жили пожилые люди, земледельцы и рабочие. Тем, у кого работа была в городе, приходилось вставать с рассветом, чтобы успевать к началу рабочего дня, а возвращались они только когда солнце уже село. Жизнь здесь не была проще, но и не была такой напряженной, как в больших городах. После ужина люди выходили на крыльцо, кто выкурить сигарету с соседом, кто сыграть партию в падук* и обсудить последние новости, пока желтые квадраты окон, словно немигающие глаза совы, постепенно, один за другим, не гасли, погружая маленький городок в безмятежный сон до следующего утра, когда жизнь снова потечет в том же русле.       Сокджин снимал квартиру на первом этаже в одном из таких лимонных домов. Соседи называли его «городской фотограф» и тепло встречали в те редкие разы, когда парень приезжал сюда, чтобы отдохнуть и поработать в тишине и спокойствии. Он привозил им сладости, а они взамен приглашали его на обед.       Ким любил это место, и каждый раз приезжая сюда, задавался вопросом, отчего он не приезжает чаще. Но оказываясь во власти мегаполиса, он забывал об этом. И только работа становилась совсем невыносимой и он чувствовал, что ему нужен перерыв, он ехал сюда, как едет больной за единственно действующим лекраством.       Квартира состояла из трех комнат: маленькой аккуратной кухни, где в полупустом холодильнике ждали хозяина старые консервы, большой просторной гостиной и спальни с продавленной кроватью, на которой спал Джин, когда задерживался здесь на ночь. Гостиная казалась больше, еще благодаря тому, что была почти пустой. В ней стоял только красивый старинный диван зеленого цвета, большой стол с цветами, которые в отсутствие Кима поливала его пожилая соседка, и несколько полок с книгами. Всю фотоаппаратуру Сокджин каждый раз привозил с собой.       — Вот, это мой скромный уголок, куда я бегу при первом же шторме, — в шутку произнес Джин, приглашая Сынён зайти внутрь. Марс трусцой забежал за ней.       — Здорово, когда есть такой уголок, — отозвалась девушка.       — Только, — смеясь, добавил парень, — вряд ли он выдержит настоящий шторм.       Перед началом съемки Джин заварил и предложил девушке чай. Она сидела на диване, держа чашку обеими руками, в то время как Марс пристроился у ее ног. Она ему сразу полюбилась. Сокджин дажу чуточку ревновал.       — Вы всегда приводите сюда своих... моделей? — спросила Сынён.       — Нечасто, но бывали такие случаи, — Ким и вправду пару раз устраивал здесь фотосессии. В первый раз это были брат и сестра, близняшки, обсыпанные веснушками и с невероятно выразительной внешностью. Их фотографии публиковались в социальной статьи о людях с необычной внешностью. В другой раз здесь фотографировалась известная в своих кругах женщина с собакой, в рамках интервью о защите животных, которое она дала в журнал, где работал Сокджин. А уж число местных соседей, побывавших здесь «ради любопытства» и с удовольствием попозировавших, не сосчитать. К счастью, сейчас это время прошло и то были исключительные случаи, когда парень приезжал сюда по работе. В остальное время он делал это по собственному желанию, чтобы утолить творческий голод, который невозможно было удовлетворить на работе, чтобы фотографировать для себя.       — Если не возражаете, я начну прямо сейчас, — сказал Джин. — Вам ничего не надо делать, я все сделаю сам. А если понадобится, то скажу. Просто сидите и пейте чай.       Он достал камеру и сел на колени напротив кресла. Сонён продолжала сидеть, от волнения пальцы начали отбивать на стенке кружки, которую держала девушка, беспорядочную мелодию. Взгляд ее то и дело падал на камеру, а язык облизывал и так потрескавшиеся губы. Сокджин нахмурился. Так работать не получится. И он попробовал ее разговорить.       — Вы работаете в начальной школе. Должно быть, любите детей?       — С ними у меня получается ладить больше, чем со взрослыми, — пожала плечами девушка. Взгляд ее задумчиво устремился в правый верхний угол, и Ким щелкнул камерой. — Они меньше подвержены влиянию стереотипов общества. Пока не выросли.       — Вам нравится ваша работа?       — Я люблю музыку и, конечно же, мне нравится делить ее с другими, — ответила Сонён. Она поставила чашку на стол, и обхватила тонкими руками тело, чуть подавшись вперед и запрокинув подбородок. Щекл, еще один кадр. — Еще я даю частные уроки игры на фортепиано.       — Здорово, — неподдельно восхитился Сокджин, представляя, какой получился бы кадр девушки, сидящей за инструментом. — А как вы сами научились играть на нем?       — О, инструмент стоял в старом доме моей покойной бабушки. Я была еще совсем маленькая, когда увидела его впервые. Он мне казался тогда непокоримым гигантом. И все, о чем я думала последующие дни, этот то, что я должна овладеть им. Нет, скорее, подружиться, — на ее лице промелькнула и быстро исчезла улыбка, Сокджин едва успел поймать ее.       — Похоже, вам это удалось, — он улыбнулся. — А теперь, если позволите, я попрошу вас встать возле окна, так, чтоб на вас попадал свет.       — Хорошо, — девушка послушалась.       Они продолжали разговаривать о том, как она осваивала свой первый инструмент. Сонён выглядела взволнованной и счастливой в своих воспоминаниях, а Сокджин тем временем продолжал работать фоткамерой. Он фотографировал блики на ее щеках и тени от ресниц; ее острые колени в потертых джинсах и изгибы кисти; волосы, падавшие на плечи, когда она наклоняла голову, и линию губ, рассеченную полоской света. Ему нравилось фотографировать ее. Чем больше он фотографировал ее, тем больше узнавал. И та информация, что она сама говорила, не шла ни в какое сравнение с тем, что показывало ему ее тело. Потому что отвечая на вопросы, Сонён думала, подбирала слова, решая, что следует говорить, а что нет. А в своих телодвижениях она была беззащитна, будто стояла перед ним обнаженная. И Сокджин читал ее как книгу. Медленно, страница за страницей. Неизвестного оставалось еще больше половины, но он мог быть уверен, что понимает ее. И жажда узнать больше становилось все сильней, необходимей.       Это как погружаться в воду. Сначала холодно, непонятно. Это так отличается от той среды, где обитаешь сам. Но потом, оказывается, каменное дно не такое острое, а даже гладкое, и температура воды становится комфортной. Тело вдруг становится легче, и ты понимаешь, когда ждать следующей волны, понимаешь движения воды, чувствуешь их. И ты ощущаешь свое тело, так, как никогда раньше, познаешь самого себя с самого начала, самые потайные уголки сознания, о существовании которых не подозревал. Время замирает, и остаешься только ты, качающийся на волнах, в вечном познании. И выходить не хочется, хочется утонуть.       Сокджин насилу заставил себя остановиться. Он словно пробудился ото сна, в глазах все еще стояли блики на воде, а руки были в песке. Прошло много времени, и снимков было достаточно, но он знал, что мог сделать еще больше. Однако Сонён выглядела усталой, это и стало последним сигналом.       — Спасибо больше, Сонён-щи! — сказал Сокджин. — Снимки получились великолепные. Вы увидите их, как только я проявлю.       — Хорошо, спасибо, — она вежливо улыбнулась и присела погладить Марса, который только этого и ждал, развалившись на спине. — Знаете, я в детстве очень хотела собаку. На каждый праздник только этого и просила. Даже страшно, с какой силой порой чего-то хочешь. И от этого что-то зависит твоя жизнь.       — Так вам купили собаку?       — Нет, не купили.       — Тогда почему сейчас не заведете?       — Никак не решусь. Я привыкла жить одна, привыкла все время хотеть собаку, и я не знаю, что будет, когда она у меня появится. Может, так и лучше.       — Вы никогда не узнаете, если не попробуете, — Сокджин улыбнулся. — Вы знаете, здешние соседи мои хорошие знакомые. Они приглашают на ужин, может, присоединитесь? А потом вместе вернемся на такси.       — Нет, благодарю, я лучше вернусь домой, — ответила Сынён, поднимаясь на ноги.       Он проводил ее до остановки. Вернувшись в гостиную, которая на этот раз ему показалось еще более пустой, чем обычно, он несколько минут просидел на диване, где только что сидела Сонён. Ее кружка так и стояла на столе. После он собрал всю аппаратуру в сумку, едва сдерживая себя, чтобы не посмотреть снимки еще раз, пока не вернется в красную комнату, и пошел к соседям.       Покончив с интервью, Хосок, почти интуитивно, набрал номер Чимина. Убедившись, что тот дома, парень в приподнятом настроении духа сел в вагон метро и погрузился в свои мысли. Интервью прошло великолепно, и в голове репортера так и мелькали одна за другой фразы для статьи. Но этим он займется позже. Сначала, он должен передержать информацию в голове, осмыслить, возможно, поделиться с кем-то. Но Чон ехал к донсэну не только для этого.       Глубоко задумавшись, Хосок едва не проехал свою остановку и прыжком выскочил через закрывающиеся двери на платформу. Он вышел из метро и, уже стоя на светофоре, подбирал слова для предстоящего диалога, и хотя знал наверняка, что тот потребует усилий, он был почему-то уверен в себе.       Чимин жил недалеко от центра города, разделяя трехкомнатную квартиру вместе с Тэхеном. Сегодняшняя смена в баре была за последним, поэтому у Пака был выходной. Раздался звонок в дверь, и когда она открылась, на пороге появился взлохмаченный и улыбающийся Чимин, встретив друга радостным: «Хен!».       Едва очутившись в квартире, даже не с первого взгляда, а с первого вдоха, можно было точно сказать, что это — сугубо мужское жилище. А если здесь и бывала женщина, то отсутствовала она уже как минимум недели две. Потому что тот застоявшийся запах пота и еды быстрого приготовления был настолько силен, что даже, кажется, въелся в ничем неповинную мебель и стены, а это происходит только в результате долгого и настойчивого игнорирования правил гигиены и однообразного образа жизни. Вещи, одетые не один раз, висели на открытых дверцах шкафов, стульях и дверях, без всякого разграничения территории, так что Хосок сделал вывод, что решение, кому их носить подчиняется правилу: «Кто успел, тот надел». На рабочем столе возвышалась гора из кружек, бутылок, проводов и бумаг, а пол был завален коробками из-под еды. Увидев все это, Хосок подумал, что позволять этим двоим жить вместе было ошибкой.       — Прости, тут немного грязно, не успел прибраться к твоему приходу, — извинился Чимин, подбирая бросающийся в глаза мусор и кидая в корзину. Старший усмехнулся.       — Просто не стал. Знаешь ведь, как не люблю беспорядок.       — Тут ты прав, — рассмеялся Чимин, расчищая стол и наполняя два стакана с колой.— Хочешь есть? Приготовить что-нибудь?       — Нет, спасибо, я обойдусь, — теперь наступила очередь Хосока смеяться.       Они посидели еще немного, подшучивая над друг другом. Совсем как в те времена, когда Хосок еще не признался Чимину. Когда они могли себе позволить быть друг с другом чуточку более нежными, чем просто друзья, не обговаривая это и не объясняя. Когда они могли молча лелеять надежду, что все однажды будет хорошо, просто надо дождаться подходящего времени. Потому что после они были лишены и этого. Когда все слова были высказаны, а мечты опровергнуты, осталась одна лишь реальность, грозная, мучительная, неумолимая. И они, удерживаемые в ее тюрьме, могли принимать лишь те решения, которые эта реальность им предлагала, выбирали путь, который могли видеть в ее рамках. Но этот выбор не был выбором. Как и та реальность не была единственной. Просто другой они не знали.       — Сегодня я брал интервью у одной девушки, — начал Хосок. — Она очень талантливая пианистка и певица. И когда-то она была жизнерадостной девушкой, у которой имелась мечта. А сейчас... от нее не осталось и следа. Обстоятельства сломили ее. Когда-то она желала чего-то так страстно, но не смогла за это побороться.       Чимин слушал внимательно, насторожившись, пытаясь уловить суть, которую хен хочет донести до него. Потому что если он говорит о чем-то, да еще так серьезно, значит, это что-то важное.       — Это не ошибка, — продолжил старший. — Плохо от этого в итоге стало только ей самой. Она... побоялась. Она не смогла противостоять обществу, позволив убить в себе себя.       На самом деле, это происходит быстро и почти незаметно. Ты просто живешь, пытаешься выжить, а твои мысли уже меняются в другом направлении. Они ищут безопасные пути к спокойной жизни. И они всегда находятся. Если поначалу с ними борешься, потом они кажутся единственно верными, и ты не в силах искать другие пути. Ведь этот проще и надежней. Не высовываться, подстроиться, слиться. Делать то, что от тебя требует общество. Хосок едва не ступил на такой путь, едва не прожил свою жизнь другим человеком, убеждая себя в том, что таковым и является. После ссоры с Чимином, он действительно думал, что это конец. Он намеревался оборвать все нити, что связывали его с прошлым, с Чимином. Он решил больше никогда не видеться с ним и начать жизнь с чистого листа, нормальным человеком. Но это был обман.       — Черт, это так грустно, — сказал Чимин.       — Да, но знаешь, о чем я подумал? Что, если бы она тогда попыталась. Не сдалась после первой попытки или просто перестала слушать, что говорят другие? Да, на словах все проще, но ты только подумай. Элементарный страх и боязнь быть осужденной сломали ей жизнь. Разве это стоит того? Если бы она рискнула, и даже если она не стала бы айдолом, ее жизнь была бы совсем иной, нежели сейчас.       — Что ты имеешь ввиду? — не понял Пак.       От нетерпения Хосок встал и начал ходить по комнате. Он заговорил, боясь встретиться с глазами с Чимином. В его голосе звучало волнение.       — Я говорю, что мне надоело прятаться. Мне надоело жить, скрываясь под личиной другого человека. Ведь я сам не такой! И ты, Чимин-а.       Он наконец посмотрел на донсэна, и последний увидел, что глаза хена полны мольбы.       — Хен...       — Я знаю, ты скажешь, что и в прошлый раз. «Это безумие!». А прожить свою жизнь под маской другого человека не безумие?! Я не могу слушать, как твоя мать подыскивает тебе невестку. Не могу слушать, когда отец говорит мне присмотреться к дочери коллеги. Я не могу жить той жизнью, которой мне говорят, когда я знаю, что есть другая. Я не могу быть счастливым с тем, что есть, зная о том, что происходит между нами!       — Хен, я... — по щекам Чимина текли слезы, а его пухлые губы дрожали. Будто он сдерживал себя, чтобы не сказать тех слов, что так хотелось сказать. — Я чувствую то же самое, но... как?..       — Я знаю этот вопрос, Чимин-а, — Хосок сел напротив парня, взял его за руки и поглядел прямо в глаза. — Я знаю этот вопрос так хорошо. Его задает себе каждый, когда становится страшно и непонятно. И не важно, о чем этот вопрос, ответ всегда один. Нужно просто сделать это. Начать. Сделать шаг. Иначе вся жизнь пройдет в размышлениях.       — Ты же знаешь, у таких, как мы, не может быть хорошего конца. Не в этом мире. Не в это время.       Хосок усмехнулся.       — Если бы люди руководствовались этим критерием при принятии решений, «Будет ли хороший конец?», то никто никогда не сделал бы и шагу. Потому что хороших концов не бывает, но он наступает неизменно. Так может перед тем как все потерять, стоит немножко побыть счастливыми?       — Хен...       Чимин едва успел прошептать это слово, как губы Хосока впились в его губы. Старший почувствовал солоноватый вкус размазанных по лицу слез своего донсэна и поцеловал его с удвоенной силой, будто кто-то мог забрать его у него в любую минуту. И в ту минуту у обоих промелькнуло в голове: «Почему мы не делали этого раньше?».       Был уже почти вечер. За окном потемнело. Хосок лежал на диване, перебирая волосы на голове пристроившегося у него на груди Чимина. У последнего на губах играла глупая безмятежная улыбка. Он обвил торс хена левой рукой и крепко прижался. Старший задумчиво играл волосами донсэна, чувствуя, как внутри него надувается большой пузырь счастья с примесью волнения. «Когда-нибудь он взорвется», — подумал Чон. Затем, крепче обняв Чимина, чмокнул его в макушку и закончил мысль: «Так не все ли равно, если хороших концов не бывает».       Чимин рассмеялся, и Хосок следом. Они были счастливы.