Путешествие Мальчика с Луны

      — Почему среди тысяч других современных художников именно Мин Юнги, известному как «M.S», удалось достичь такой славы?       Репортер в квадратных очках тыкал в лицо уже немолодому мужчине большой микрофон, и у последнего и так недовольное, будто он учуял что-то зловонное, лицо сделалось еще кислее. Отодвинув нос на безопасное от микрофона расстояние, художественный критик с важным видом, явно ощущая себя в своей среде, с удовольствием и хитро улыбаясь ответил:       — Это еще не главное, что сделал Мин Юнги. Достичь славы может каждый, это всего лишь сочетание удачи, упорства и таланта. Некоторые даже обходятся без последнего. Но то, что сделал он, Мин Юнги, это за рамками обычной популярности. Это что-то из ряда вон выходящее. В наше время, когда, казалось бы, все гениальное уже изобретено, все открытия сделаны, а до следующих еще десятки и десятки лет; когда все великие личности уже досыхают в гробу, он смог создать что-то прекрасное и так подходящее нашей современности. То, какой он произвел фурор, можно сравнить с масштабами страсти по Ван Гогу, но разница в том, что последнего узнали спустя годы после его смерти, а Мин Юнги жив и сейчас.       — Так в чем его секрет?       — Я не знаю, в чем его секрет. Но я знаю, что заставляет людей любить его.       — И что же?       — Разве вы не замечали? — самодовольно усмехнулся критик. — Он совершенно безумен в своем ремесле. Вы видели его взгляд? Да он не от мира сего! Я почти уверен, что он родился не на Земле, а прилетел к нам с другой планеты, где в небе бушует море и цветут подсолнухи, пока ты пытаешься удержаться на ватной поверхности, так похожей на спутник Земли, Луну.       Мужчина сделал паузу, придавая веса своим словам и напуская загадочности. Говорил он со страстью и твердой уверенностью в своих словах, которые так и брызгали из него, сопровождаемые слюной.       — Он живет своими работами, — после небольшой паузы продолжал критик. — Он пишет, чтобы писать. А не для любой другой цели. Не для того, чтобы заработать или привлечь внимание, или отвлечься от плохих мыслей, или поднять самооценку. Он пишет, чтобы писать, — повторил мужчина и призадумался. — Совсем как Чарльз Стрикленд из романа Сомерсета Моэма «Луна и Грош». Я уверен, Мин Юнги такая же мерзкая личность, как и Стрикленд, и так же висел на шее у родных, как Ван Гог, пока не стал знаменит. Но знаете что, таким личностям мы прощаем все. Мин Юнги невыносимый человек. У него отвратительный характер, он высокомерен, горд, упрям и в отношении некоторых вещей слеп, как крот. Но он, черт возьми, гений! — с чувством сказал критик, и его сморщенное от неудовольствия лицо засветилось удовольствием, но осталось таким же сморщенным.       — Так значит, его гений оправдывает все его недостатки? — задал вопрос репортер, не особо довольный тем, что интервью зашло в русло абстракций.       — Нет, конечно! — нарочито возмутился мужчина и лукаво добавил. — С точки зрения морали, конечно же нет. Но если подумать, все мы, обычные люди, питаем бесполезную, даже, пожалуй, порой губительную слабость к таким людям. Мы стремимся к совершенству, и находим его в работах таких людей, как Мин Юнги, — он на секунду замолчал, гордый своей речью, и подвел итог. — Как человек он дерьмо, но, к сожалению или к счастью, гений в своем деле. Он тоже, как и любой художник, пережил много бед. Немудрено, что он стал такой сволочью. Но несмотря на это, он может создавать прекрасное. В этом его ценность. Может быть, картины — единственное хорошее, что в нем осталось, — закончил он с легким вздохом, но тут же вернулся к своему язвительно-хамоватому тону. — Пусть даже так, вот клянусь, будет тонуть он и любой добропорядочный гражданин, я бы не задумываясь спас этого наглого сученка.       — Этот художественный критик, похоже, твой фанат, — отворачиваясь от телевизора, произнес Чонгук. Но тот, к кому он обращался, совсем его не слушал. Юнги лежал на белом кожаном кресле, заткнув уши наушниками, погруженный в книгу, и в довершении всего держал в руке сигарету. Младший устало вздохнул. На ум пришли слова из интервью, которое он только что смотрел: «Как человек он дерьмо, но, к сожалению или к счастью, гений в своем деле». — Как вы оказались правы, господин критик, — вслух ответил он на высказывание и продолжил собираться.       Сегодня он уезжал в Китай, чтобы презентовать новую книгу и присутствовать на конференции в ее честь. Еще он должен посетить несколько городов Вьетнама и Японии, чтобы провести там пару встреч с поклонниками. График обещал быть плотным, но писатель уже чувствовал себя изможденным и выжатым как лимон. Последние дни усталость не покидала его, а состояние апатии и вовсе сделалось постоянным. Мысли путались, перескакивали с предмета на предмет, мешая сосредоточиться. Из-за этого у него не получалось работать. Чон списывал это на стресс перед началом съемок к фильму по его книге, но это чувство появилось еще задолго до разговоров об экранизации. Будто оно всегда было при нем, и только сейчас начало пробуждаться. Чувство тревоги.       Накинув поверх тонкого свитера плащ, Чонгук взял за ручку и покатил небольшой чемодан. Перед дверью он остановился и оглянулся на хена. Тот сидел неподвижно. На мгновение он почувствовал в животе зияющую пустоту и желание блевать одновременно. Превозмогая порыв уйти сейчас же, он громко позвал старшего:       — Я ухожу, вернусь через два-три дня.       Юнги наконец поднял на него свой взгляд. Ленивым жестом он отодвинул один наушник в сторону и невинно спросил:       — О, уже уходишь?       — Я это и сказал, — уже лицом к двери ответил макнэ. — И кончай курить в доме. Пожар устроишь.       Юнги на это ничего не ответил. Он смотрел на дверь, за которой исчез парень, пока шаги его не утихли. Затем отложил книгу, снял наушники и собрался зажечь новую сигарету. На мгновение он задумался, припоминая слова Гука, но лишь отмахнулся и, поднявшись на ноги, с удовольствием затянулся. Из окна он увидел далеко на земле темную фигурку, быстрым шагом передвигающуюся к автостоянке. Добравшись до машины, фигурка слилась с ней единым пятном и с шумом исчезла из поля зрения. Мин обреченно вздохнул.       Его тоже не покидала тревога. Казалось, он родился с ней в груди, и с каждым прожитым днем ноша становилось все тяжелее. Грудь его словно обвила клетка, которая делалась все уже, и ему становилось трудно дышать. Юнги посмотрел на тлеющую сигарету в руках и подумал, может дело в них. Вот было бы облегчение.       Он снова уселся в кресло, в абсолютной тишине. Сложив ладони вместе и касаясь кончиками указательных пальцев губ, художник устремил взгляд в потолок. Стрелки часов размеренно тикали, слишком громко для опустевшей квартиры. Он пытался думать, выудить какую-то мысль из головы, или картинку, чтобы начать писать, хотел придумать, чем себя занять, но перед глазами все стоял белый потолок, от которого он не мог отвести взгляда. Тогда Юнги бессильно опустил тяжелую голову и уткнулся в ладони. В этот момент он почувствовал, как что-то медленно и необратимо умирает в нем.       Чонгук остановил машину перед давно знакомой вывеской, которая сейчас немного отличалась от той, что он привык обычно видеть: днем ее не включали, ввиду сохранения энергии, и от этого она выглядела менее привлекательной. Зайдя в бар с поднимающим настроение названием «Пятница», Чон огляделся по сторонам. В дальнем углу несколько подростков с шумом гоняли бильярдные мячи по столу, бросая игривые взгляды на двух девушек у музыкального автомата, которые отвечали им тем же; двое стариков расположились за столиком у стены и о чем-то негромко переговаривались перед уже почти пустым кружками пива.       — Что стоишь, как не свой? Заходи, — приветствовал парня вышедший из кухни бармен и одарил его широкой улыбкой. Узнав в бармене своего приятеля Тэхена, Гук сел сел за стойку. — Чего ты такой помятый?       — Не спрашивай, — отмахнулся Гук и заказал виски со льдом. Когда Тэ протянул один стакан ему, а второй взял в руки, Чон шутливо заметил. — Пьешь на работе?       — Это входит в мои обязанности, — в тон ему ответил Ким и, стукнувшись стаканами, они выпили. — Когда вылет?       — В пять часов.       — Тогда что ты здесь делаешь так рано? — удивился Тэхен. Чонгук не ответил. — Неужели все плохо?       Чон долго молчал, наблюдая, как лед тает в янтарной жидкости. Бармен тихо вытирал стойку, погрузившись в свои мысли.       — Я просто иногда думаю, — начал Чонгук, чувствуя в горле ком. Еще чуть-чуть и он не сможет скрывать волнение в голосе, возникшее от того, что он, наконец, высказывает вслух мысль, что давно его терзала. Он знал, если не скажет этого сейчас, не сможет сказать никогда. И он торопливо попытался облечь эти мысли в слова. — Я иногда думаю, а что если я когда-то совершил ошибку. Сделал неверный выбор. Тогда мне казалось, что это правильно, что это судьба, — Чонгук сам вздрогнул на этих словах и уже начал жалеть о начатом разговоре.       — Люди часто придают большее значение тем событиям или местам, или людям, которым хотят придавать значение, — отозвался бармен. — И по сути все эти события, места или люди и не имеют никакого значения, пока человек сам для себя не решит иначе. Это просто выбор. Всегда выбор.       От слов друга Гук почувствовал себя еще хуже.       — Мог ли я ошибиться в выборе?       — Ты мог его поменять.       Писатель опустил голову вниз, сцепив пальцы на затылке, и обессиленно вздохнул. Тэ продолжал вытирать стаканы. Взгляд его устремился на противоположную стену, над головами все еще тихо переговаривающихся стариков, но смотрел сквозь нее. Девушки у автомата забросили монету, и в воздухе разлился заводной современный поп. Следом послышался веселый одобрительный смех — парни у бильярдного стола осмелели и подошли к девушкам. Завязался разговор.       — Тяжело о чем-то судить, когда посвятил этому свою жизнь, — произнес Тэ с усилием. — И еще тяжелее признать, что это что-то ничего не стоило.       Чонгук поднял голову и встретился глазами с Тэхеном. Тогда он понял, что этот разговор касался их обоих.       — Я не эксперт в отношениях, — продолжил Ким. — Напротив, я полный неудачник. Но мне кажется, больно будет всегда. Просто надо решить, стоит ли это твоей боли. Подумай, что ты получаешь из этого, и пойми, размер испытываемого счастья должен быть эквивалентен размеру перенесенной боли.       — Так, я думаю, тебе сегодня больше не надо пить, — с улыбкой ответил Чон.       — Да, пожалуй, — нехотя согласился Тэ.       Чонгук поднялся, распрощался с приятелем и вышел из бара. Направляясь к машине, он все прокручивал в голове слова, сказанные Тэхеном.       Юнги сидел в пустой квартире перед девственно чистым холстом и не двигался. Работать не получалось, и причиной тому было нечто большее, нежели просто отсутствие вдохновения. Словно какая-то часть его бесследно исчезла, затонув в буре бесконечно длинных, промелькнувших в одно мгновение дней и ночей. Этой буре уже много лет, и спасал его только один маяк. До некоторых пор этот маяк был рядом, но теперь Юнги не видел его света, и его относило все дальше и дальше от спасительного огонька. Юнги знал и слышал, как с отчаянием его ищут, ощущал как луч света мелькал в его поисках вдалеке, но все тщетно. Маяк стал таким же блуждающим огоньком, и оба беззвучно боролись в сердце этой бури.       На полу вокруг художника валялись скомканные листы бумаги, переполненные пепельницы и фотографии, измазанные краской. На одной они с Чонгуком на море: улыбаются до ушей, так, что зубы сверкают ярче, чем блики на воде позади них. На другой они стоят возле постера у входа на первую выставку, посвященную Юнги. Взгляд его чуть недовольный от слишком пристального внимания, но глаза улыбаются смущенно и неловко, а рядом стоящий макнэ не скрывает чувств и светится гордостью за своего хена. На следующей — спящий Юнги крупным планом с разрисованным фломастером, который еще неделю не отмывался, лицом и расплывшийся в шкодливой улыбке Гук.       Они были так счастливы, а теперь, казалось, между ними пропасть в целую вечность. И каждый нехотя, но неизменно делает шаги в разные стороны, с сожалением оглядываясь, но не зная, как остановиться. Каждый хотел бы понять другого, но им никак этого не удавалось.       В тот день, когда Чонгук впервые вошел в дом Юнги, последний счел молодого детдомовского юношу с большими невинными глазами своим преемником, даже воспитанником и позволил тому остаться. И, что еще глупее, он верил в это последние несколько лет, эгоистично считая его обязанным чем-то. Только недавно он догадался, что все это время ошибался, и они оба уже давно поменялись местами. Чонгук был тем лучом света, что осветил ту тьму, в которой раньше жил Юнги. Он вытащил художника на свет, но ему здесь было не место. Все здесь было чуждо ему, он стремился уползти к себе в нору, но не мог оставить Гука, который нашел себя в новой жизни. Оба страдали в неестественной для себя среде, мечтали уйти, но и оставить друг друга не могли. Так и плелись по жизни, таская за собой друг друга, как ненужный груз, который и вроде тащить незачем, и бросить жалко.       А можно ли бросить? Так ведь было бы легче, но каждый из них понимал, что не может этого сделать. Слишком они были связаны друг с другом, хотели этого или не хотели. Жизни их были так сплетены, что один без другого уже не прожил бы. Находясь рядом с Чонгуком, Юнги чувствовал, как изнеможение заполняло его душу, ну а без него на этом месте образовывалась такая огромная дыра, которую ничем не заполнить. И если в плохом настроении Мин мог работать, но с этой дырой ему не удавалось ничего. Он становился бесполезной оболочкой себя настоящего, не умея ни чувствовать, ни мыслить, лишь находясь в немом оцепенелом ожидании, когда та буря нагрянет снова и подымет в нем океан чувств, каких бы то ни было, плохих или хороших, но неизменно переворачивающих душу — без которых он не был собой.       Художник объяснял все это тем, что сделал Чонгука своим символом и талисманом, олицетворением своего творчества, «Мальчиком с Луны», персонажем его самой известной картины, и теперь не мог творить без него. Хотел бы выкинуть его из своей истории, но тот стал самой его сутью, без которой и его самого, Юнги, как художника не существует. И картин его не существует. Один лишь Мальчик с Луны, в реальности которого не приходилось сомневаться.       Прошло уже три дня, как Чонгук покинул Сеул, и за это время у него возникло некое двоякое чувство. Путешествуя по странам он, конечно, уставал, но в то же время ощущал прилив вдохновения от посещения новых мест, пробуя что-то новое и наблюдая за чужими жизнями. Оказавшись на несколько дней вдалеке от домашних проблем и беспокойств о Юнги, Чонгук впервые за долгое время имел возможность посвятить время себе, и это новое, хотя, скорее, давно забытое чувство ему нравилось.       Свежий запах свободы заполнил его легкие, и он наконец начал дышать свободно. Только сейчас он осознал, что там, с Юнги, он задыхался. От своих проблем, от его проблем, от необъяснимого чувства злости на хена и просыпающегося вслед за ним чувства стыда; от вечного присутствия глухой стены между ними, которая отзывалась лишь ленивым возмутительным стуком, когда каждый из них пробовал разрушить ее; от вечного непонимания и коверкания сказанных слов; от недоверия и упрямства; от непроходящего отчаяния и безмерно глубокого одиночества, которое тесно окутывало их двоих, но не давало соединиться.       Новые места и новые люди подействовали на Чонгука словно масло для заржавевшей машины, которая теперь, подпитываемая топливом, работала исправно, даже лучше прежнего. Теперь он мыслил иначе — глубже, более того, шире. Он вдруг увидел мир в новом свете и осознал существование множества и множества различных взглядов на вещи. В нем проснулся огонь, который всю жизнь до этого истлевал сам себя, и желание жить и пробовать, и узнавать новое. Он в одно мгновение осознал, как огромен мир и сколько чудес он таит, и пожелал увидеть и испробовать их все.       Однако все это время его тянуло назад нечто огромное, неотвратимое, что-то его. Липкими щупальцами оно тянуло свою руку к нему и удерживало, заставляя его сомневаться в своих стремлениях. Словно монстр, которого когда-то Чонгук приручил маленьким, вырос в огромное наводящее страх даже на своего спасителя существо, которое все еще оставалось привязанным к нему и просилось на ручки. Чонгук испытывал отвращение, но с неохотой признавал свою ответственность за то, что когда-то позволил поглотить себя этому чувству. Но ведь монстр ни в чем не виноват. Это он, Чонгук, оказался слаб.       И как бы он не презирал это чувство, как бы не обвинял его в помехе в новой жизни, только для него открывшейся, он чувствовал своего рода снисхождение к этому монстру и даже самодовольство от того, что это держит его так крепко, а ведь вроде бы совсем недавно он хватался за этого еще новорожденного монстра, как за спасительную соломинку, находя смысл жизни в его воспитании и сохранении. Ирония заключалась в том, что теперь, когда он вырос, то стал настолько силен, что почти уничтожил своей мощью спасителя. То, что было его спасением, теперь убивало его.       Размышляя над этим, Чонгук едва не засмеялся, лежа на удобной двухместной кровати в шикарном номере отеля. Золотого цвета занавески падали вниз тяжелыми волнами, непоколебимые ветром, словно расплавленный драгоценный металл. Он, казалось, был распылен здесь повсюду. На белоснежных стенах едва заметным сверкающим орнаментом, на отполированном до блеска шкафу и комоде с зеркалом, поверхность которого тоже будто светилась, гордая собой. Чон и сам сиял как начищенный самовар, порозовевший после плодотворного дня и хорошего ужина. И все же...       И все же он сомневался. Он хотел бы ненавидеть этого монстра, это чувство, которое он взлелеял и рабом которого сам сделался. Хотел, но не мог. Потому что это было что-то его. Это принадлежало ему, было его частью. И он не мог разрушить это, не хотел. Потому что вместе с этим умрет что-то и в нем, а после этого он уже не станет прежним. Возможно, станет никем.       Писатель содрогнулся от этой мысли и перевернулся на бок. «Нет, это чувство не убить, не получится», — подумал он, и ему стало легче от этой неизбежности. Телефон, подключенный к зарядке, голубым сиянием извещал о пропущенных вызовах, но парень не потрудился взглянуть на них и выключил прикроватную лампочку. «Надо будет сказать менеджеру, чтобы продлил проживание в отеле еще на несколько дней. Мне полезно будет отдохнуть», — мелькнуло у него в голове, и он медленно провалился в сон.       Юнги резко распахнул глаза и, так и оставив их широко раскрытыми, стеклянным взглядом уставился перед собой. Еще стояла ночь, но за те несколько часов произошла какая-то перемена, какое-то озарение пришло, и он напрягся, пытаясь вспомнить. Он уснул на полу в окружении набросков и пустых бутылок. Все тело ныло от продолжительного лежания на твердом полу.       Мин поднялся с тяжелой головой, включил свет и в растерянности огляделся. Какая-то мысль, истина, которая решила бы все его проблемы, затаилась глубоко в голове, но память, словно серая вязкая жидкость, утягивала эту мысль все дальше и дальше, и выудить оттуда что-нибудь уже не представлялось возможным.       Он не мог писать вот уже несколько дней. Все это время он ощущал странное чувство потери чего-то важного, и заполнял эту пустоту алкоголем. Вряд ли за все эти дни он хоть однажды был трезв.       Закурив сигарету, художник поднял первый попавшийся скомканный лист и открыл его. Там на белом фоне был изображен силуэт парня, написанный резкими мазками исключительно черными чернилами. Силуэт неестественно накренился в угол, будто бы заснув или специально выглядывая из-за чего-то. У него не было лица, оно было несколько раз с силой перечеркнуто поперек, все теми же черными чернилами. Странно, но Юнги не помнил, как рисовал это. Но увидев этот безликий силуэт, парень сразу же вспомнил ту мысль, озарение, от которого он проснулся.       Немедля он поднялся на ноги и бросился на свои картины. Он, с сигаретой в зубах, вытаскивал их одну за другой, кидал беглый взгляд, и если та оказывалось не тем, что он искал, безжалостно отбрасывал в сторону. Деревянные рамы со стоном ломались, отшметки их разлетались в разные стороны, бумага рвалась, и уже засохшая краска трескалась, осыпая пол разноцветной пылью. Юнги с остервенением продолжал поиски, будто от этого зависело его жизнь, как, впрочем, он и думал, но на глаза ему все попадались пейзажи и безлюдные абстрактные картины.       Наконец, когда комната уже была заполнена развороченными картинами, художник нашел работы из серии «Мальчика с Луны». С почти безумным благоговением он держал в руке первую картину, положившую начало всему, и улыбался. Совсем скоро он станет свободен. Скоро наступит конец, и станет легче. Он исправит ошибки прошлого и придет долгожданное искупление.       Юнги нежно провел дрожащими пальцами по хрупкому темнеющему силуэту, чувствуя, как решается его судьба. Затем резко без предупреждения порвал холст, не задевая мальчика, и вырвал этот кусок бумаги. Подняв его высоко над головой, он сделал несколько шагов назад, вглядываясь в него на свету, и ему показалось, что силуэт увеличивается, разбухает, словно под действием горящей лампочки, скоро совсем станет в человеческий рост. Но вдруг парень споткнулся о разбитую бутылку и упал прямо на осколки. Левый локоть отдал резкой болью, и Мин увидел, как по руке стекает кровь. Алая жидкость уже добралась до ладони и красными каплями оставалась на сжатой в слабеющей руке кусочке бумаге. Юнги с отчаянием рассмеялся и тут же зашелся в хриплом кашле. Сигарета выпала из губ и упала на лужу разлитого алкоголя из разбитой бутылки. Пол охватило огнем, и последнее, что видел Юнги, это бумажный Мальчик с Луны, пожираемый языками пламени.       Когда Чонгук подъезжал к дому, вокруг уже собралась целая толпа зевак и спасателей. Окно многоэтажки, откуда недавно Юнги провожал его взглядом, словно больная ветвь здорового дерева, темнело обугленным пятном на сверкающем здании, и больше походило на часть хмурого свирепого неба. Макнэ вбежал по ступеням, вырываясь из рук крепких пожарников, и оказался дома. Он с трудом узнавал родные стены, которые почернели от копоти. Белоснежные простыни и картины с расплавленной краской догорали, измученно выворачиваясь, по их краям красным светом еще тлел огонек.       Юнги лежал на полу, неподвижный. Чонгук сел на колени у его тела, осторожно, боясь, что оно рассыпится, взял холодную ладонь в свою, и тихо заплакал. Пепельное, словно нарисованное непутевым художником лицо Юнги казалось плоским и искусственным, точно его залили воском. Губы его были полураскрыты, будто он не успел договорить, и теперь никогда не сможет этого сделать. Но самым жуткими были его глаза. Они были широко раскрыты, и, в отличие от всего остального, выглядели живыми, блестели, только не двигались. Зрачки глаз расширились, затопив тьмой почти всю радужку глаза, и неотрывно на что-то смотрели позади Чонгука.       Чон оглянулся назад, проследив за направлением глаз Юнги, и тотчас же похолодел от ужаса. На стене висела картина «Мальчика с Луны», но теперь тот стоял не спиной, а лицом к смотрящему. Глаза Мальчика горели красным огнем, а губы расплывались в кошмарной ухмылке...       Чонгук резко проснулся и рывком поднялся в кровати. За тяжелыми золотыми занавесками не было видно ни капли света, значит, была ночь. Он взглянул на часы у кровати: три часа ночи. Значит, это был сон. Но сердце его все еще стучало, как сумасшедшее, а жуткий взгляд красных глаз до сих пор как будто глядел на него из темноты.       Чон с трудом встал на ватные ноги и снял с себя потную футболку. Мобильник сообщил о пропущенных вызовах от Юнги, но когда он попытался перезвонить, телефон оказался отключен. Тогда писатель позвонил сонному менеджеру и велел забронировать билет на ближайший самолет в Сеул, а сам быстро оделся, собрал чемодан и направился к выходу. У двери он оглянулся. Никакой зловещей картины или наблюдающих за ним красных глаз он не увидел, но это его совсем не успокоило.       Наступил вечер, когда Чонгук приземлился в Корее. Уже в машине парень пытался дозвониться до хена еще несколько раз, но тот оставался недоступен. С тяжелым сердцем он подъезжал к своему дому, но никакой толпы вокруг не обнаружил. Окна их квартиры тоже выглядели как обычно. Гук поднялся на лифте, мысленно подготавливая себя к худшему. Чем выше он поднимался, тем больше его знобило. Он едва сдерживался, чтобы не заплакать. Он вдруг понял, что не был готов потерять Юнги. Только не его.       Макнэ рывком открыл дверь в квартиру, и картина, открывшаяся ему, озадачила его. Внутри все выглядело как после небольшого урагана: перевернутая мебель, осколки, мусор и обрывки бумаги на полу. И все мокрое.       В эпицентре всего этого хаоса с опущенной головой сидел Юнги, сложив ноги по-турецки. Его волосы и одежда промокли наскозь. Услышав приближающиеся шаги, он поднял голову. Чонгук застыл на месте, словно прикованный этим взглядом. Взглядом, который еще долго будет сопровождать его во сне и наяву. Который он никогда не забудет.       Юнги сидел, весь словно скрюченный и уменьшившийся в размере, и оттого выглядевший еще более болезненно. В руке он держал картину с дырой посередине, и укоризненно смотрел на Чонгука.       — Где ты был? — хрипло прошептал он, и младший услышал нотку обиды в его голосе. Он замолчал, но взгляд его говорил больше: «Почему ты ушел? Почему ты оставил меня? Как ты мог оставить меня?».       И, глядя на разбитого, несчастного и мокрого Юнги, который так нуждался в нем, Гук и сам не мог ответить, действительно, почему?       — Почему ты такой мокрый? — макнэ присел возле хена и укутал того своим плащом. — Тут что, был пожар?       Он взглянул наверх, пожарные датчики еще тревожно горели красным.       — Я ведь говорил тебе не курить в доме, — устало заметил Чонгук, а Юнги, загадочно улыбаясь, зажег сигарету. Датчики, еще не отключенные, тут же отреагировали и орасили парней дождем. Чон подпрыгнул на месте, но хен только засмеялся и протянул младшему сигарету. Немного покалебавшись, парень сдался и, взяв никотиновую палочку в руки, затянулся.       Они сидели в полуразрушенной квартире, промокая под искуственным дождем, и передавали друг другу сигарету, и только ее горящий кончик то светился, то потухал в свете заходящего солнца. Юнги повеселел и уже совсем расслабился, радуясь возвращению донсена. А Чонгук, на мгновение почувствовавший облегчение, снова ощутил на себя зловещий кровавый взгляд самой судьбы и понял, что тот будет неотступно следовать за ним всегда, куда бы он не пошел.