Путешествие Мальчика с Луны

      При написании любой статьи работа делится на три этапа: сбор материала, сортировка и, собственно, сам процесс написания из уже отобранных данных. Два дня назад Хосок взял интервью у последнего добровольца для их проекта, тем самым завершив первый этап и, запасаясь кофе, готовился ко второму. Он из всех трех ступеней был самым сложным, потому что вынуждал выбирать и так же принимать ответственность за этот выбор. Среди всей предложенной информации надо было найти ту, что передаст всю суть истории рассказчика, затронет читателя, будет максимально откровенна и при этом не отразится на жертве негативным образом, а напротив, станет тем разговором по душам с личным психологом на странице утолщенных листов в журнале, с той лишь разницей, что за диалогом наблюдают еще миллионы невидимых глаз. Задача непростая, и ее следы уже отражались темными мешками под глазами не спавшего нормально вот уже третий день репортера. Днем Хосок был занят переездом в новую с Чимином квартиру, а по ночам, оставляя полусонного парня недовольно бурчать в постели, укрывал одеялом его обнаженные плечи, садился за свои заметки и сидел так почти до рассвета.       В эти дни они часто списывались с Джином, чья работа сейчас заключалась в отборе лучших фотографий, которыми у него была завешена вся красная комната и не только. Они говорили об отвлеченном, совсем не связанном с их проектом, но мысли обоих непременно вращались вокруг тех невыдуманных историй, свидетелями которых они невольно стали, словно подслушали сквозь замочную скважину. И теперь, когда они тоже стали одними из хранителей тайн тех, что им доверились, сомнение тяжелым камнем осело на сердце, замедляя его биение и мыслительный процесс.       — Нелепо все это, да? — однажды произнес Хосок, когда они сидели в квартире у Джина, снова разгребая припасенный материал. За окном темнела ночь, но они не спешили включать свет и остались сидеть с одной лишь горящей настольной лампой да мелькавшими в темноте кончиками сигарет. Ее тускловатый желтый свет падал на разбросанные по столу фотографии красивой девушки.       Это была одна из их добровольцев. Стройная, как тростинка, с нежной фарфоровой кожей, большими печальными глазами и детским личиком — будто сошла со страниц романтической манги, не иначе. При виде нее у Джина (и даже Хосока) перехватило дыхание, такая она была красивая. С самого раннего детства девочке твердили, какая она красавица, как ей повезло, каждое поздравление с днем рождения сопровождалось словами «желаю оставаться такой же красивой». Это слово стало ее синонимом, ее именем, неотделимой частью и содержанием, без которого бы она стала никем. Не важно, каких успехов она добивалась, они не могли затмить ее красоту и последнее слово всегда было о внешности. Заносчивость и излишнюю самоуверенность, которую многие бы ожидали в ней увидеть, сменил постоянный страх — потерять свою красоту, единственное, что в ней ценят, и страх так и остаться «хрустальной вазой» в глазах других. И этот страх привел к тому, что молодая пышущая здоровьем девушка, подающая надежды танцовщица оказалась запертой в психиатрической больнице, борясь с теми демонами, что породило в ней общество.       — Нелепо, — подтвердил Сокджин. Раньше подобные истории не слишком впечатляли его, а так называемые «жертвы» казались слишком слабыми, раз позволили такому произойти. Но сейчас он понимал: в жизни есть ситуации, с которыми человеку не справиться одному. И если рядом вовремя не окажется нужного человека, может произойти что-то страшное.       Была у них и дама в возрасте, помешанная на пластических операциях и дорогих косметических средствах, которые заменили ей бросивших ее мужа и детей. Был парень, страдающий нервной анорексией; молодая девушка, которая сделала себе новое лицо, завоевав звание «Каннамской красавицы», но все с той же больной, измученной и усталой душой, в постоянной неуверенности и страхах. Все они были жертвами, которые в самый трудный период жизни оказались совершенно одни, и винить их в слабости — значит стать соучастником преступления, которое совершило над ними общество. Потому что, в конце концов, всем нужно одно и то же — немного человеческого тепла и понимания. А не получая его, человек становится словно израненный и обозленный волк, мечущийся во тьме, который от голода начинает есть самого себя.       Став свидетелями этих историй и горьких слез, пролитых во время повествования, Хосок и Джин словно сами пережили это на себе, и чувство тяжести и глубокой неотвратимой печали в сочетании со злостью вот уже который день не отпускали их сознание. Оба знали это и потому, не сговариваясь, откладывали завершение проекта на столько, на сколько это возможно.       Но у Джина была еще одна тайна. То, что лишало его спокойствия и смутными навязчивыми образами преследовало его во снах и наяву. Везде на улице в шагающих мимо прохожих ему виделся силуэт хрупкой девушки с растянутым свитером и разбитым сердцем в груди. Что-то в Сынён заставляло все его существо волноваться. Он знал самую страшную тайну Сынён, то, о чем не говорится вслух, но ему этого было недостаточно. Он хотел знать больше: какую музыку она слушает, когда становится грустно; о чем думает, когда отводит глаза при разговоре; что заставляет ее улыбаться и какие фильмы доводят до слез; ее любимый десерт, первую прочитанную книгу и какие запахи ей нравятся. Он хотел знать о ней все и уже заранее это любил.       Каждый человек скрывает в себе правдивую историю, в который он абсолютно обнажен и беззащитен. Некоторые носят их в душе невысказанными до самой смерти, некоторые выцеживают по чуть-чуть на душу близлежащего избранного человека. И они прибавляются с каждым прожитым годом, то незаживающим шрамом, то прекрасным до боли воспоминанием. Они могут быть красивыми и грустными, а могут неприятными и пугающими. Джин прочитал лишь предисловие истории Чхве Сынён, но он точно знал — внутри прячутся еще более захватывающие и трогательные истории, и ему хотелось узнать их, понять значение каждой точки и запятой в целом рассказе, дотронуться до него и стать его частью, сыграв хоть какую-то роль.       С последней их встречи прошло почти две недели, а Сокджин так и не набрался смелости позвонить по номеру телефона, который он подсмотрел у Хосока в материалах. После переезда донсэна, снова оставшись сам по себе (не считая Марса), фотограф свободно вздохнул. Он привык к одиночеству, и присутствие человека рядом, хоть и близкого друга, невольно напрягало его. К тому же, по природе своей, Ким привык идти на уступки, в спорах всегда шел на компромисс, если это не противоречило его собственным принципам. И потому, зачастую, ради удобства и блага гостя, пренебрегал своим собственным удобством.       Оставшись один, он избавил себя от необходимости готовить каждый день и спокойно мог пролежать на диване все выходные, поставив любимую музыку на громкость. И самое главное, когда ему надоело в очередной раз возвращаться к папке с архивом, чтобы пересмотреть фотографии давно не дающей ему покоя Сынён, Сокджин, переборов неловкость и странные мысли, развесил ее фотографии по дому. Теперь девушка уже точно не выходила у него из головы весь день.       Однажды, в один из тех ленивых дней, которые парень проводил в гостиной, подбрасывая в воздух изжеванный теннисный мячик Марса, чьего укоряющего за безделье взгляда он старательно избегал, и разглядывая фотографии Сынён, прикрепленные к шкафу над головой, пес не выдержал и перехватил летящий в воздухе шар и плюхнулся пузом прямо на хозяина, сжимая в зубах добычу.       Джин только протяжно выдохнул, выпучив глаза, так как под тяжестью собачьей туши не смог вымолвить ни звука.       — Марс, плохой пес! Что с тобой такое? — он со злостью скинул с себя питомца и уже собирался продолжить браниться, но был перебит недовольным лаем собаки. Он встретился глазами с Марсом, и удивление на его лице сменилось чувством вины. Парень устало вздохнул, потрепав пса за загривком. — Прости, я тебе совсем не уделяю время.       Он наклонился к полу за мячом и взгляд его упал на фотографии за столом. Снова она. Вот сидит на диване, на самом краешке, кажется, вот-вот упадет, глаза опущены, брови чуть нахмурены из-за вопроса, который он ей задал, а на бледных губах еще виднеются следы зубов, после того как она мгновение назад поджимала их. На другой она стоит посреди комнаты, чуть поднявшись на цыпочки и запрокинув назад голову — Джин сделал эту фотографию во время перерыва, пока девушка не подозревала о том, что ее снимают. Следующая — лицо вблизи, влажные глаза с волнением смотрят прямо в объектив, волосы спутались и тонкими прядями падают на скулы и полуоткрытые губы, за которыми выглядывают чуть неровные зубы. Но весь ее образ такой невинный и милый, но при этом заставляющий волноваться, не оставляющий разум ни на минуту покоя. Как застывшая в воздухе морская волна — ты не можешь понять, куда она двигается, от тебя или на тебя, и двигается ли, и чего ожидать, свежего морского ветерка или цунами, что поглотит тебя с головой. Пугающая, красивая и завораживающая.       Парень так и застыл в оцепенении, глядя на светло-карие глаза с недоверием смотрящие на него, пока Марс не вернул хозяина к действительности еще одним недовольным «гав».       — Ну, что еще? Что мне делать? — беспомощно развел руки человек. — Не могу ведь я ей просто так взять и позвонить, тут нужно осторожно, чтобы повод был, вот только какой...       Джин задумчиво почесал собаку за ухом, и тут его осенило. Он воскликнул:       — Да не может быть! Думаешь, сработает? ... — не дожидаясь, пока парень договорит, пес радостно залаял в ответ, почувствовав перемену в голосе хозяина и необходимость его поддержать.       Ким поднялся, взял в руки телефон и еще раз с сомнением поглядел на пса. Тот беззвучно тряхнул головой и со многозначительным взглядом высунул язык. Сделав два круга по квартире, Сокджин наконец решился и набрал номер. На последнем гудке он уже готов был бросить трубку, как услышал негромкий голос на другом конце провода.       — С-сынен-щи? Это Ким Сокджин, фотограф. Вы меня помните? Не поймите меня неправильно, у меня есть к вам одна просьба, нет, скорее, предложение...       Первое воскресенье ноября выдалось на редкость теплым и солнечным. Распахнув тяжелые дутые куртки, люди высыпали на улицу, наслаждаясь последним предморозным вечером. Листья еще не опали с деревьев и золотистой короной венчали оголенные ветви. Небо стояло ярко-синее, с редкими проплывающими мимо белыми облаками.       Джин стоял у зеркала в гостиной и критически разглядывал свое отражение. На нем был бежевый свитер, серые брюки, которые отлично подчеркивали длинные стройные ноги, и длинное черное пальто, благодаря которому его широкие плечи выглядели еще шире. На руку парень надел новые брендовые часы, купленные после особо выгодной сделки с клиентом, пригладил волосы и почистил до блеска ботинки. Еще раз оглядев себя с ног до головы, Ким озабоченно вздохнул и сказал, обращаясь к питомцу:       — Ну что, пошли, приятель. Твой час настал.       Фотограф прибыл на место за двадцать минут до назначенного времени. Пока девушка не пришла, он прогуливался вдоль аллеи по парку, репетируя заготовленные фразы. Чтобы успокоить себя, он достал камеру и начал снимать прохожих, деревья и облака, утопающие в лучах раскалённого огненного-золотистого неба. Он так увлекся, что не сразу заметил отсутствие вечно путающегося под ногами Марса. Когда Сокджин обнаружил пропажу и завертелся на месте в поисках пса, то увидел его в десяти метрах скачущим вокруг девушки в голубой куртке с искусственным мехом. Парень довольно улыбнулся.       — Вижу, вы уже совсем стали близки.       — У вас очень умная собака, — отозвалась Сынен, заправляя выпавший локон за ухо. Сегодня на ней была серая шерстяная юбка и чуть грубоватые черные полусапожки.       — Спасибо, что согласились гулять с ним. Сейчас так много работы, — с серьезным лицом сказал Джин, вспоминая часы лежания на диване, — времени совсем нет.       — Все в порядке, я с удовольствием! Вам, наверное, нужно идти? Я приведу его по нужному адресу, не беспокойтесь.       Она кинула на хозяина быстрый взгляд и снова переключила свое внимание на Марса. Он не переставая прыгал вокруг девушки. Фотограф обреченно вздохнул и нехотя побрел домой.       Так повторялось каждый раз, когда Джин звонил девушке и просил погулять с питомцем: короткое приветствие, беглая улыбка и два удаляющихся силуэта — женский и собачий. И каждый вечер, возвращая Марса, Сынён мило улыбалась, рассказывала, как прошел день и что интересного они увидели, потом все так же легко и быстро исчезая за дверью, так, что Ким и слова не успевал лишнего сказать, не говоря уж о том, чтобы позвать на свидание или поговорить о чем-то, несвязанном с Марсом. Порой парень даже ревновал, что девушка так сильно полюбила собаку, недовольно бурча на четвероногого друга: «Слишком уж ты перестарался».       Но спустя неделю неудачных попыток втянуть Сынён в беседу, Сокджин наконец решился и приготовился позвать девушку на ужин, сразу после того, как та приведет пса с прогулки. Он сделал ризотто с морепродуктами в сливочном соусе и открыл бутылку красного вина.       Парень сменил уже третий пиджак, к тому времени как до него дошла бессмысленность собственных действий. Тогда он надел свободную серую кофту с длинными рукавами и мягкие черные брюки. Не стал зажигать свеч, как хотел вначале, а вино разлил в пластиковые стаканчики. Простота — вот решение. И на самом деле нет никакого значения, сколько стоят часы на твоем запястье, выглажены ли брюки и чистая ли у тебя кожа. Все это ничто по сравнению с самой обыкновенной честностью и простотой в отношении себя и всего окружающего мира.       На часах было половина седьмого, когда в дверь позвонили. На пороге стояла Сынён, по обыкновению сообщая, что Марс как всегда был активен, что делал да как. Терпеливо дослушав отчет о прогулке, Сокджин, собравшись духом громко и четко сказал:       — Позвольте мне в благодарность угостить вас ужином, Сынён-щи, — и чтобы добиться согласия наверняка, добавил: Все уже готово, простите, что без предупреждения.       Девушка поколебалась, но все же зашла в квартиру.       — Не стоило, вы ведь и так мне платите.       — Мизерную для выгула такой большой собаки цену, — ответил Джин. — Располагайтесь.       Она сняла пальто, и парень улыбнулся, заметив, что сегодня свитер на ней был темно-зеленый. Интересно, думал он, сколько их у нее и всех ли оттенков. Пока хозяин накрывал на стол и успокаивал возбужденного от присутствия любимых людей рядом Марса, гостья ходила, ловко огибая тесно прижатые столики и кресла, и рассматривала заставленные книгами и цветами полки шкафа.       — Не знала, что вы настолько любите читать, — сказала она, когда парень пригасил ее за стол. — И цветы.       — Обычно люди находят эти увлечения скучными, — ответил с улыбкой Джин, тоже садясь на стул.       Они принялись за еду. Зазвенели вилки и ножи, полилось вино, но эти звуки не могли заполнить ту неловкую тишину, возникшую между ними.       — Вы еще и готовите! — восхищенно произнесла Сынён, покончив со своей порцией и сложив приборы на пустой тарелке. — У вас столько увлечений, Сокджин-щи.       — На самом деле, все это не столько увлечения, сколько вынужденная мера.       — Я догадываюсь для чего, — загадочно улыбнулась девушка и пригубила пластиковый стакан с вином, а Джин в который раз удивился, невольно ощущая прилив нежности и восхищения, глядя на неровного цвета кожу и неаккуратные брови, на кожу вокруг губ, порозовевшую от вина. — Когда ты один, постоянно приходится заполнять время. А когда с другими, всегда его не хватает.       — Да, это странно, — рассмеялся Ким. — Иногда хочется понять, что я за человек. Компанейский или нет, и каждый раз, придя к какому-нибудь ответу, со мной происходит что-то, доказывающее обратное.       — Думаю, нет смысла пытаться прийти к истине, так как ее и нет наверняка, — ответила Сынён, задумчиво положив голову на ладонь. — А если всему давать названия и делить на черное и белое, можно сильно ошибиться. Во всем есть что-то хорошее и плохое. И даже в плохом поступке мотивом может служить добро.       — И что же вы предлагаете?       — О, ничего особенного. Я просто наблюдаю. Пытаюсь понять суть, но никогда не осуждаю. Это очень утомительно. И абсолютно бессмысленно.       — Так вот какова ваша позиция — сторонний смотритель? Но порой весьма трудно оставаться беспристрастным и удерживать себя в рамках нейтральности. Есть риск скатиться в одну из крайностей, видеть и слышать только себя, не считаясь с мнением других, либо вовсе потерять свой голос в толпе. И я даже не знаю, что хуже.       — Оба одинаково ужасны, и вы правы, человеку свойственно кидаться в крайности. Но наверно, в этом и смысл — пытаться сохранить баланс, между собой и обществом, светом и тьмой, любовью и ненавистью, болью и наслаждением, жизнью и смертью. Эти вещи неразделимы. Нельзя быть только злым или только получать наслаждение, потому что наслаждение тоже может принести боль или быть ее завершением. Все решает наш выбор, что думать и что чувствовать. Мы делаем его каждый день, каждый раз разный. Но в итоге, побеждает тот, кого больше, и в тот же цвет окрашивается целиком вся жизнь и воспоминания о прожитых годах.       — И что выбираете вы, Сынён-щи?       Девушка замолчала и устало вздохнула.       — Думаю, я еще не вправе сказать, что определилась.       — Тогда какой выбор вы сделали сегодня?       Она таинственно улыбнулась.       — Явно в сторону света и в сторону жизни, — она рассмеялась, — Джин впервые видел, как она смеется. — Это все вино! И вкусный ужин. Спасибо вам большое.       И правда, щеки ее порозовели, глаза заблестели, челка сбилась и отдельные пряди волос прибились к разгоряченному лбу. Она улыбалась безмятежно и рассеянно, разглядывая картины на стене в гостиной, пока хозяин убирал со стола, ломая голову, будет ли уместно достать фотокамеру и сделать еще пару снимков, — так красиво она выглядела. Не успел парень спросить ее об этом, как случилось то, чего он боялся больше всего.       Сокджин вернулся в гостиную с чайником на подносе, спрашивая, какой чай девушка предпочитает, но та не ответила и молча повернулась к нему, держа в руках квадратный кусочек картона. Это был снимок. Ее снимок.       — Я могу все объяснить, — поспешил оправдаться Сокджин.       Мгновение в глазах Сынён читался испуг, но она, будто с усилием подавив его, натянуто улыбнулась.       — Не думала, что скажу это, но получилось красиво.       — Хотите, я покажу еще?       Он провел ее в красную комнату, где еще готовились свежие и хранились старые фотографии. Она брала их в руки одна за другой и внимательно рассматривала каждую.       — То, что у вас талант, — видеть красоту там, где ее даже нет, — это очевидно. Но что куда важнее, в вас есть страсть. Этого-то многим не хватает.       — Но не вам, — Джин тоже решил сделать комплимент, но тут же об этом пожалел. Девушка положила последний снимок на стол — фотографию «фарфоровой куколки» — и посмотрела на него. Глаза ее снова словно спрятались за прозрачным стеклом.       — Моя давно умерла, — просто ответила она.       Остаток вечера прошел в неловкой атмосфере, и, вероятно почувствовавшая вину за это Сынён, перед уходом сказала.       — Завтра у меня занятие в начальной школе. Хотите зайти? Я вам сыграю. Рядом есть небольшое уютное кафе, где делают ну очень вкусный кофе.       — С удовольствием! — стараясь сдержать радостное возбуждение, ответил Ким.       На следующий день пошел снег, и фотограф наблюдал за падающими хрустальными хлопьями за окном, стоя по правую руку от девушки за фортепиано. Она объясняла задержавшемуся после урока мальчику, как лучше сыграть ту или иную часть в композиции. Когда он ушел, учитель музыки подняла взгляд на гостя и с улыбкой спросила:       — Ну как?       — Вы отлично ладите с детьми.       — Они, словно чистый лист. Пока они маленькие, хочется вложить в них как можно больше хороших качеств. Со взрослыми тяжелее.       — Сыграйте что-нибудь.       Она положила пальцы на клавиши и на мгновение застыла. Джин молчал. Он слышал ее взволнованное дыхание, и сам заволновался. Он хотел спросить, что она сыграет, и тут ее пальцы заскакали по черным и белым клавишам, невесомые и проворные, словно миниатюрные балерины. Она играла легко, будто и вовсе не прилагая усилий, и хотя сидела неподвижно, парень чувствовал, что внутри, от разливающейся по воздуху музыки, у девушки все оживало и танцевало не менее прытко, чем гибкие пальцы. Сынён явно испытывала от этого удовольствие — он заметил изредка мелькающую улыбку на ее умиротворенном лице и то, как она с чувством качала головой в такт и хмурилась, полуоткрыв губы — эффект не хуже двух бокалов вина.       Он достал камеру и сделал один снимок. В этот момент она сбилась с ритма, но тут же вернулась в строй, смущенно улыбаясь.       — А еще говорите, в вас нет страсти! — воскликнул Ким, когда она закончила играть. Девушка лишь покачала головой. — Тогда спойте мне.       Сынён опустила голову, не спеша поднялась и опустила крышку фортепиано.       — На сегодня достаточно выступлений. Выпьем кофе?       Так проходили недели одна за другой. Они встречались то в парке, то в кафе. Пили кофе, разговаривали о музыке, книгах и фильмах. И о Марсе — тот никогда не упускал случая погулять с новой подругой хозяина. Иногда она играла фотографу на фортепиано и порой позволяла делать пару снимков. Но никогда Сокджин не слышал, чтобы она пела.       С наступлением зимы они начали официально встречаться. Это произошло естественно, оба знали, что так и будет, но не торопились. Сынён была все еще робка и после того вечера, когда они выпили вино, редко открывалась и, казалось, все еще пряталась за невидимой стеной. Но чем больше времени они проводили вместе, тем уверенней и спокойней она становилась. И Сокджин уже вовсе забыл, что у нее были какие-то проблемы.       Они напомнили о себе в один из предрождественских вечеров, когда они ужинали в ресторане. Девушка не очень любила свидания в публичных местах, тем более, таких дорогих и изысканных, как то место, куда ее привел Джин. Он, напротив, считал, что надо приучать девушку выходить в общество. Вокруг сидели парочки и целые семьи, вышедшие отметить грядущий праздник, бизнесмены в костюмах проводили деловые встречи. За соседним столиком от них девушка в красном платье смеялась над шутками своего кавалера, прильнув к его руке, и что-то увлеченно отвечала в ответ, заставляя одиноких мужчин завистливо оглядываться. Зал светился от огромного количества свеч и дорогих аксессуаров посетителей. Бокалы с изысканными напитками издавали чистый и веселый звон каждый раз, когда кто-то произносил слова за счастье, любовь и успех.       В тот день Сынён была в красивом золотистом платье, которое ей подарил Сокджин, и заколола отросшие волосы изящной заколкой с камнями, обнажив хрупкую шею. Она выглядела шикарно и так непохоже на себя в первый день их встречи. Она улыбалась на все комплименты парня, но ее взгляд выдавал внутреннюю неуверенность и дискомфорт.       — Десерт не понравился? — поинтересовался Джин. — Мне он тоже показался чересчур сладковатым.       — С десертом все в норме, — ответила она, делая глоток шампанского.       — Тогда что не так?       — Может, стоило приготовить что-нибудь дома и фильм посмотреть, как мы обычно делаем.       — В том-то и дело, что мы так обычно делаем. А если ты переживаешь за Марса, сегодня за ним присматривает Хосок.       Она ничего не ответила. Девушка за соседним столом снова весело рассмеялась — наверное, на этот раз ее ухажер рассказывал какую-то особенно интересную историю, и даже Джин обратил взор на их столик.       — Скажи мне, что не так? — нахмурился он.       — Знаю, тебе хотелось как-то особенно отметить Рождество, но для меня нет ничего романтичней, чем вечер с тобой и Марсом, дома, с твоей фирменной пастой и нашим любимым фильмом, — Сынён несчастно вздохнула. Она не хотела говорить этого, но все произошло само собой.       — Но сегодня ведь особенный день.       — Раньше нам не нужно было выходить куда-то, надевать неудобную одежду и прикидываться другими людьми, чтобы чувствовать себя особенными и счастливыми.       — Прикидываться? О чем ты? — не понял Сокджин и уже начал злиться: он спланировал идеальный вечер, но все шло не так. Девушка в красном платье снова рассмеялась. Ким хотел было сказать что-то еще, но тут увидел слезы на покрасневших от стыда щеках Сынён и мучительную боль в ее влажных глазах, что оторопел.       — Что случилось? Что... Нет, не сейчас, — отогнал он официанта от стола и снова посмотрел на подругу. Она утерла слезы салфеткой и горько усмехнулась.       — Вот видишь. Людям ведь нравятся веселые. Такие, чтобы всегда смеялись, могли рассказать крутую историю и на все реагировали с легкостью, улыбкой и пренебрежением. Чтобы не страшно было над ними подшутить, не бояться обидеть и не задумываться, о чем говоришь. Такие всегда находят тему для разговора, с ними комфортно и всегда весело, они располагают к себе. Никому ведь не понравится вечно стеснительная и неуверенная девушка, из которой надо вытягивать слова, ведь это просто-напросто не стоит усилий. Кому нужна проблемная, со шрамами на руках и не высыхающей дорожкой слез на щеках? Та, что не может побороть свою тревогу, та, в чьей душе бушует ураган, который в один день может разрушить тот последний стержень, что держит все ее существование. Та, которой каждый день приходится доказывать ценность жизни, потому что она ее не ощущает. Та, чьим главным врагом является ненависть к себе. Чье тайное желание — не проснуться однажды утром. Кого надо успокаивать каждый раз, когда она особо эмоциональна. Та, с которой романтические посиделки с вином заканчиваются пролитием слез на плече. Кому нужна та, для которой каждый день борьба? Кому нужна неуравновешенная, депрессивная и больная, когда есть много других, успешных, состоявшихся, счастливых, здоровых, полноценных? Ведь никто, в конце концов, не станет брать из приюта больную собаку.       На протяжении всей речи слезы лились по ее щекам, и она не успевала смахивать их. Она захлёбывалась в словах, и выговорившись, замолчала, вымученно хлюпая носом и стыдливо пряча опухшие глаза. Только сейчас Сокджин понял, что допустил ошибку. Такую рану нельзя излечить за несколько месяцев и даже лет. Может быть, ее невозможно излечить до конца. «Что я наделал?», — пронеслось у него в голове.       Он подвинул стул и сел рядом с девушкой, взяв ее за руки.       — Ты ошибаешься, ошибаешься. Не все одинаковые. Не все ищут веселья. Кому-то достаточно и покоя, как нам с тобой, понимаешь? И это я ошибся, ты права. Нам не нужны эти платье и хрустальные бокалы. Вернемся домой, а завтра заберем Марса и пойдем в парк, хорошо?       Они шли по улице в обнимку, прижавшись друг к другу от холода, против толпы, спешащей к центру, где скоро вот-вот запустят фейерверк. Хлопья снега летели им в лицо, залетали за шиворот       — И знаешь, что иногда все-таки больных собак забирают с приюта — те, кто страдает тем же недугом, — произнес он, крепче сжимая дрожащее через пальто плечо подруги.       — Из жалости? — выдохнула она.       — Нет, потому что нуждаются в них.       Он многозначительно посмотрел на нее и она все поняла, и ахнула, остановившись посреди улицы, совсем забыв про мороз.       — Марс?       Парень кивнул и завел ее в дом. Пока она мылась в душе, он зажег свечи, приготовил чай и включил «Завтрак у Тиффани». Вступление уже закончилось и начался фильм, а фотограф все смотрел невидящим взглядом на экран. «Ход сделан. Назад дороги нет. Но справлюсь ли я на этот раз?». От этой мысли внутри у него все похолодело, и он почувствовал себя слабым и беспомощным. Сынён, вытирая голову полотенцем, вышла из ванной.       — Ты что, начал смотреть без меня? — нарочито-возмущенным тоном произнесла она, садясь рядом. На лице ее снова играла беззаботная улыбка, но теперь Джин не знал, может ли ей верить.       Кроме совместного с Джином проекта, у Хосока было много забот. С переездом в Сеул и устройством на новую работу, спектр и разнообразие статей, которые давали писать журналисту, заметно обогатился. Теперь они не ограничивались провинциальным конкурсом для собак и новыми рецептами крема для тортов от вышедшего на пенсию шеф-повара. Теперь Чон писал серьезные статьи о политических новостях, шокирующие о жизни светских львиц и актуальные обо всем, что происходило в столице и требовало внимания ее жителей. Он увлеченно бросился с головой в новую работу, не в силах поверить, что некогда легендарные писатели и кумиры в мире журналистики знали его имя и даже не брезгали пожать руку. Словом, он был увлечен так, как не был уже очень давно.       Совместная с Чимином жизнь тоже протекала как нельзя лучше. Порой, возвращаясь поздно домой и снова принимаясь за работу над статьей, Хосок чувствовал себя виноватым перед парнем, который, наоборот, казалось, умирал от скуки.       Поэтому донсэн жутко обрадовался, когда Джин-хен в очередной раз оставил четвероногого питомца на попечение друзей.       — В последнее время Сокджин-хен часто уезжает в командировки, — заметил Чимин, накладывая корм в миску норовящего снести его с ног Марса. На тесной кухне, заваленной посудой, раздался запах гари, и Пак, спохватившись, побежал спасать оладьи на завтрак им с Хосоком.       — Да не командировки это, кажется, у него роман с девушкой, что давала в интервью в нашем проекте, — ответил старший, стоя перед зеркалом и раздраженно развязывая галстук, который снова получился кривым.       — Вот как? — удивился Чимин. — Здорово!       — Не скажи, — возразил Чон. — Ты ведь знаешь, все участники проекта у нас были непростые, каждый со своей психологической проблемой. А Джин-хен, кажется, выбрал самую проблемную. Слышал, она пыталась покончить с собой, но просила умолчать об этом.       — Но сейчас ведь все хорошо?       — Не знаю, но такое не проходит до конца. Зря он во все это ввязался.       Хосок бросил последний взгляд на отражение и, оставшись доволен, чмокнул младшего в губы и с портфелем в руке направился к выходу.       — Не жди меня к ужину, буду поздно. Сходите прогуляйтесь с Марсом.       Еще мгновение Чимин смотрел на закрывшуюся дверь, за которой слышались удаляющиеся шаги хена, а потом вернулся на кухню доедать подгоревшие оладьи. Вымыв посуду, он наскоро прибрал те двадцать квадратных метра, заваленных вещами, которые служили им с Хосоком домом, и, надев на собаку поводок, вышел на улицу.       Валил снег. Тяжелый и пушистый, он оседал на макушках спешно передвигающих ногами пешеходов, а Марс с любопытством подняв глаза к небу, пытался слизать те снежинки, что упали на его черный и влажный нос. Пак рассмеялся и, похлопав пса по бокам, бросился с ним наперегонки, скользя и спотыкаясь, и оставляя на снегу полосы асфальта, прячущегося под белым покрывалом. Вдруг, подскочив из ниоткуда, к ним присоединилась молодая девушка в ярко-фиолетовом пуховике и розовой беретке поверх пышной копны волнистых волос до плеч.       — Юджон-а! — Чимин заключил сестренку в объятия. Марс, радостно виляя хвостом, описал круг возле новоприбывшей.       — Как родители? — спросил старший брат, когда они прогуливались мимо замерзшего озера, где летом плавали уточки и рыбки. Сейчас оно выглядело высокомерно и одиноко — беспрерывная ледяная гладь, и даже прохожих рядом почти не было, за исключением одной старушки да их с Марсом.       — У папы все болит правое колено, не можем с мамой уговорить его сходить к врачу. У мамы все хорошо, только эти кобры на работе все никак покоя ей не дают.       — К врачу надо обязательно, — озабоченно ответил Чимин.       — Они спрашивают, почему ты так давно не заходил. Я сказала, что ты занят на работе, но ведь ты слоняешься без дела. В чем дело? Подружку небось завел? — Юджон задорно ткнула брата в бок и, хихикая, побежала вперед, вслед за псом. Догнавший ее брат закружил девушку в объятиях и, отдышавшись, сказал:       — Не говори ерунды. Что у тебя там с учебой?       — Как всегда, учителя давят. Достали.       — Ты хоть школу-то сможешь закончить? С твоими-то оценками.       — Ой, спасибо за поддержку! Я уже исправила геометрию.       — А физику? Химию? — старший Пак пытливо поглядел в лицо сестре, не в силах сдержать улыбки, но та только фыркнула.       — Лучше ты расскажи, что у тебя там. Как живется с Хосок-оппой? Он уже привык к жизни в Сеуле?       — Привык, даже быстрее, чем я, — понуро ответил Чимин.       — Странно все-таки, что он внезапно приехал, и вы вдруг съехались, — взволнованно заговорила Юджон.       — Что в этом странного? — вдруг напрягся парень.       — Да ничего, — покраснев, ответила девушка, — просто люди думают, что у него девушка появилась. Это так?       Она подняла на брата смущенные и полные надежды на грани крушения, влажные глаза, и парень выдохнул с облегчением. Но лишь на мгновение.       — Нет у него никакой девушки, он приехал по работе.       — Значит, он свободен?       — Точно не для тебя, — как можно строже постарался сказать Чимин. — Ты еще школьница! У вас разница почти десять лет!       — Девять! — с вызовом ответила сестренка. — Тем более, ты сам говорил, что он самый надежный из всех известных тебе людей. И к тому же, такой милашка! И умный: как заговорит — так заслушаешься.       — Не такой уж он и умный, — буркнул Чимин. — Взрослый просто. Говорит серьезные вещи, а ты, глупая, все равно ничего не понимаешь.       — Ну чего ты против! — с обидой и почти слезами на глазах захныкала младшая Пак. — Ты ведь всегда поддерживал меня.       — Встречайся с парнями твоего возраста! — прикрикнул брат, скорее не от злости, а от чувства беспомощности перед слезами его «маленькой принцессы».       — Мама была права, — раскрасневшаяся, со слезами на глазах и растрепанными волосами Юджон выглядела по-настоящему несчастной. — Ты изменился.       И она, смахнув застывшие капли с ресниц, развернулась и зашагала прочь.       Чимин стоял, не двигаясь, пораженный не столько самим словам сестры, сколько их правдивости.       Первые несколько недель с тех пор, как они с Хосоком съехались, были раем на Земле. Они сутки напролет не вылезали из постели, стараясь утолить ту жажду страсти, что так внезапно проснулась в них, когда спустя такое долгое время вдали друг от друга, перед ними вдруг загорелся зеленый свет. По вечерам оба спешили с работы в свой совершенный мир только для них двоих. У них не хватало времени ни на уборки, ни на готовку — они ели готовую лапшу из супермаркета, и она заменяла им изысканные блюда в ресторанах. Они могли проговорить всю ночь, не выпуская ладони друг друга, совсем позабыв о том, что наутро рано вставать. Они смотрели любимые фильмы друг друга и находили новые, их новые общие любимые фильмы. Они не выходили из дома, отменяли все запланированные встречи ради драгоценного времени с вновь обретенным возлюбленным. Они не считались с окружающим миром, были эгоистичны, самонадеянны и абсолютно счастливы.       Но время шло, и реальный мир естественно и беспощадно врывался в их сказку. Он забирал их друг от друга, вносил страх и сомнения в любовь, в подлинности которой не приходилось сомневаться. От них требовали ответов и действий, а они, боясь, что другой увидит эту неуверенность в глазах, закрывались друг от друга, недоговаривали. Молчание становилось тягостным, а вздохи за закрытой дверью тяжелее и еще долго отдавались болью в груди.       Одно было неизменно — они любили друг друга и твердо знали это. Но этого, как оказалось, было недостаточно. Кроме них существовал и другой мир, где таким, как они, не были рады, где даже родные семьи отворачивались, что говорить об остальных. И они молчали, молчали.       И они бы выстояли против всего, если были вместе, заодно. Но Хосок нашел отраду в новой работе, игнорируя собственные проблемы путем написания статей о проблемах других людей. Его мать и сестра поддерживали его, чего не скажешь об отце, который был не очень доволен их сожительством и в первую встречу сказал: «Двое взрослых мужчин, уже пора бы семью заводить, а вы все не возрослеете, вот потому и наш Хосок девушку себе никак не заведет, надо выходить в свет уже, знакомиться». И в ответ они снова молчали. И после вдвоем тоже молчали, игнорируя проблему и ту пропасть, которая между ними становилась все больше.       И если Хосок нашел, чем отвлечься от невеселых мыслей, то Чимин с каждым днем все глубже погрязал в них. Все чаще он проводил время один, ощущая собственную никчемность и чувство, будто жизнь его зашла в тупик. Сейчас оно обострилось, ведь даже любимому человеку он не был нужен. И, в особо длинные ночи, когда Хосока не было дома, Пака посещали мысли, что, если бы не семья, его уход многим бы облегчил жизнь. Но, в главную очередь, себе самому.       Очнувшись от собственных мыслей, Чимин остановился посреди заснеженной улицы, пытаясь узнать в холодных высоких строениях знакомые ему здания. Он ушел далеко и совсем не заметил, как сильно замерз. Рядом стоящий пес молчаливо недоумевал.       Парню вдруг вспомнились утром сказанные слова: «Слышал, она пыталась покончить с собой... Не знаю, но такое не проходит до конца. Зря он во все это ввязался». Внутри у него все сжалось. Страх, боль и…, да, разочарование наполнили его до краев. А еще стыд. Прошлое, словно привязанный к горлу камень, тянуло его вниз. И он сам, становясь этим камнем на шее для всех, кого любил, тащил их на дно вместе с собой. Хен был прав, это не проходит бесследно. «Не стоило ему в это ввязываться», — пронесся у него в голове родной голос, и Чимин похолодел. «Хен, ты уже ввязался в это, и очень давно». Неужели он забыл? Или еще хуже. Он никогда в это не верил. Не верил, что донсэн мог умереть. Или пожалел, что когда-то спас.       Мысли, одна страшнее другой, крутились в голове Чимина, и в их сопровождении, возбужденный, запутавшийся и глубоко несчастный парень поспешил свернуть на нужную улицу, укрывая лицо от снега за воротами шерстяного пальто. Теперь он не был ни в чем уверен. Ни в чувствах между ними, что когда-то были святыми; ни в той ночи, когда он был на волосок от смерти — правда ли, Хосок был там и спас его, и был ли рядом все это время? А если был, притворялся любящим из жалости? И сейчас, когда в жизни Хосока все налаживается, Чимин, как невидимая петля на шее, ошибка прошлого, тянет его назад. Ведь правда, зачем он ему такой, с проблемами, без цели в жизни. Такого стыдно будет представить родственникам. Представить! О чем он только думает. А если открыться? Рассказать свои страхи? Зачем, чтобы он его успокаивал и жалел еще больше? Хен делал это раньше, но может и не захотеть больше. И тогда Чимин будет не просто больным, но и слабым.       Время шло, но сколько бы он ни двигался, сколько бы ни шел вперед, белые хлопья снега туманом застилали глаза. Все улицы выглядели до одинакового белыми и чужими. Холод был такой сильный, что проникал сквозь толстые слои одежды, до самых костей, будто Чимин нагой стоял посреди улицы, и воющий ветер проникал в его голову, гулял по венам, замораживая мысли и остатки чувств. Обжигающие горячие слезы вдруг без остановки полились по его оледеневшим щекам, и парень стал задыхаться. Он присел на корточки, пытаясь прийти в себя, но паника и страх завладели его телом, не давая двигаться. Марс обеспокоенно прыгал вокруг человека, облизывая ему уши, щеки и нос. Но Чимин ничего не чувствовал. Ему захотелось остаться в этом незнакомом безлюдном месте, потеряться здесь, чтобы его никто никогда не нашел.       Сокджин заваривал чай, когда в дверь раздался звонок. Открыв ее, на пороге он увидел раскрасневшегося от холода и сияющего улыбкой Чимина. Марс встретил хозяина громким заливистым лаем и, положив передние лапы тому на плечи, с удовольствием обслюнявил его лицо.       — Слышал, у тебя появилась девушка, хен, — улыбнулся Чимин. — Поздравляю.       — Хосок рассказал? — хмыкнул Ким. — От него ничего не скроешь.       Он пригласил друга войти.       — Она дома?       — Нет, уже уехала.       Аромат жасминового чая разлетелся по всей кухне, и горячая жидкость после мороза согревала как нельзя лучше.       — Очень рад за тебя! — повторил Пак, сомкнув все еще дрожащие ладони вокруг горячей кружки.       — Да, — легко улыбнулся Джин, — а я за вас.       — Но почему не сказал об этом нам?       — Ты ведь знаешь, отношения — это не просто, — опустив глаза, ответил Джин. — А, учитывая особенность ситуации, это еще сложнее.       — Но это ведь стоит того? — почти с надеждой спросил Чимин.       — Мне хочется так думать, — медленно произнес старший. — Постепенно ко всему привыкаешь, а если есть надежда, что когда-нибудь она сможет зажить обычной жизнью — то мы не перестанем бороться.       — А если нет? Если бы заранее знал, что до конца она так никогда не оправится?       — Я стараюсь об этом не думать, — с грустной улыбкой ответил Ким. — С этим тяжело жить, это правда. Но я не хочу ее подводить.       — Но ты ведь не обязан.       — Я обещал ей, что буду рядом. И взял ее к себе, и, нет, я обязан.       — Но делаешь ты это не из-за обязательства, верно? — наполовину в шутку, наполовину с опасением спросил Чимин.       — Не пойми меня не правильно, я люблю ее. И постараюсь помочь. Но на это требуется много терпения, много сил. Нужно всегда быть осторожным, и в таких ситуациях не всегда остается место той любви, о которой принято говорить. Прошлое не проходит бесследно, оно остается с нами на всегда, куда бы ни шли и с кем бы ни были. Я… стараюсь, я делаю все, чтобы она забыла о нем, но это бесполезно. Оно — часть нее. И покуда я с ней, оно также становится и частью меня. Нести бремя чужого прошлого на себе — непростая задача, Чимин-а. Но у вас-то с Хосоком будет все нормально, я в этом уверен, — Сокджин подбадривающе улыбнулся и встал разлить еще чай по чашкам, а младший смотрел на фотографию девушки, приклеенной к холодильнику, и чувствовал, что, несмотря на горячий напиток, лед, образовавшийся в груди, не только не растаял, но покрылся еще одной корочкой.