Путешествие Мальчика с Луны

      Яркие лучи солнца, пронзающие старые, истертые временем занавески приятно ласкали теплом заспанное лицо Чонгука. Единственная звезда Солнечной системы словно расплавленное золото растекалось по горизонту, смешиваясь с еще бледной голубизной зимнего неба на юге острова Бимини, того самого, о котором Эрнест Хэмигуэй писал в своем рассказе «Острова в океане». Всего через пару часов оно станет насыщенно-синим, будто огромный океан, раскинувшийся над головой. Поэтому это место так нравилось Юнги — оно дышало свободой.       Кстати об океане, он виднелся вдали, за многочисленными кирпичными крышами маленьких домов, поблескивал на солнце, зазывая. Словно мечта, недостижимая, оно маячило на горизонте и приводило в оцепенение неспокойные души вечно ищущих, несчастных и одиноких. Как надежда на то, что где-то существует место, далекий остров, может быть, где всегда покой и тепло, где волны тихо плещутся у берега, а солнце над головой не слепит, и ты можешь хоть часами на него смотреть. Надежда на то, что все будет хорошо, боль пройдет и буря, разрастающаяся в груди, утихнет.       Чонгук любил этот вид из окна. Подолгу он смотрел на него с сопящим под боком Юнги, как сейчас. Но больше всего ему нравилось, когда хен оставался на первом этаже, шутливо бранясь с хозяйкой гостиницы, полной широколицей и веселой мексиканкой, и Гук оставался один. Он смотрел на отражающееся в воде заходящее солнце, и в то состояние покоя и умиротворения, которое он испытывал, проскальзывала легкая тень горечи и тревоги. Словно больной на смертном одре, который слушает успокаивающе речи родных и хочет в них верить и верит, глубоко под завесой надежды на грани отчаяния, осознает, что конец близок и неизбежен, так и Чонгук где-то внутри давно знал, не бывает вечного покоя и счастья, боль лишь ослабнет и будет напоминать о себе время от времени, а последствия после бури могут оказаться куда страшнее, чем сама буря, она заберет с собой все, что было дорого и любимо, и оставит пустоту, разрушительней которой ничего нет.       Но все же надежда еще была. Она обманчиво переливалась в темных водах океана, не отпуская.       Чонгук любил этот контраст чувств и испытывал необъяснимое удовольствие, глядя в окно и думая о таинстве человеческой души, о том, как много она скрывает.       А внизу, под самым окном, проходила обыкновенная деревенская улица, с мини-кафе, барами и магазинами. Здесь жили местные, тут и там раздавалась бодрая иностранная речь, был слышен шум воды из-под шланга, поливающей яркие цветы, которые стояли на подоконниках почти у каждого окна, и хлопанье влажного белья, вывешиваемого над головами прохожих, словно украшение. По запыленным улицам проезжали на велосипедах мальчишки, развозя газеты, свежий хлеб и молоко, а румяные хозяйки в цветных фартуках громко, но по-доброму бранили опоздавших. Мужчины сидели за маленькими столиками у дороги, покуривая сигареты над чашками остывающего черного кофе, и обсуждали политику, работу, своих жен и детей. И все же их грубые нахмуренные лица, загорелые от работы на солнце, светились довольством и спокойствием. И это выражение можно было встретить у каждого прохожего. Словно они знали секрет счастливой жизни и говорили: «Это же так просто!»       Чонгук повернулся на боку и увидел хена. Порядком отросшие волосы разметались на подушке, губы были расслаблено полуоткрыты, а ресницы слабо трепыхались из-за подрагивающих во сне век. На сердце у макнэ отчего-то защемило. Как давно он не был так близко к своему хену, как давно не смотрел на него. А сейчас не мог налюбоваться. Слабый, нежный, беззащитный — таким он нравился Чонгуку больше всего. Потому что в такие моменты он был как ребенок: когда хотел есть — требовал еды, когда было весело — смеялся. И вся жизнь состояла из этих простых истин — еда и веселье. Его было легко понять, и легко ему угодить.       Вдруг художник дернулся и открыл глаза.       — Доброе утро, — произнес Чонгук, перебирая пряди волос на голове Юнги, и наклонившись, поцеловал его в лоб.       — Доброе утро, — отозвался старший, расплываясь в блаженной улыбке и лениво потягиваясь.       — Есть хочешь? — спросил макнэ.       — Умираю с голоду, — простонал парень и одним рывком скинул с себя одеяло.       С тех пор, как они приехали сюда, у Юнги развился дикий аппетит. Он с удовольствием поглощал еду три раза в день и даже не отказывал сердобольной хозяйке, у которой они снимали комнату, в дополнительной порции, чего раньше никогда не было. Чонгук тоже начал чувствовать себя здесь намного лучше, спал без кошмаров, и его почти не посещали тревожные мысли.       После того, как Юнги устроил в их квартире погром, они были вынуждены искать жилище, пока ремонт не закончится. Этим местом должна была стать съемная квартира или отель в центре города. Но спонтанное предложение Мина уехать, и не куда-то, а в тихую и спокойную деревушку на остров, вдохновивший любимого автора, где ни один из них в жизни ни разу не был, оказалось самым лучшим решением.       Они спустились по лестнице вниз, где гостиная соседствовала с баром. Там же владелица гостиницы, огненно-рыжая и улыбчивая полная женщина, хозяйка этого дома, встречала новых постояльцев и просто проходящих мимо путников, изголодавшихся по питью, еде или интересной беседе. Она принимала всех с равным гостеприимством, будь они местные или приезжие.       В первую их встречу она, угощая парней отменным вином собственного сбора, сказала:       — Многие приезжают сюда, чтобы убежать от прошлого, от ошибок и проблем, которые оставили нерешенными. Но в этом нет смысла, ведь все это – часть тебя, и от него не уйти, не избавиться. И пока не примешь, не отпустишь это, оно только плотнее сгущается над тобой, словно туман, и мешает двигаться вперед. Оно становится призраком преследующими людей до конца их жизней, заставляя тех оглядываться за каждым поворотом. И, в конце концов, на смертном одре, оно встанет у твоих ног и не отпустит, пока не испустишь последний вдох. Это место — лишь временное пристанище. Здесь хорошо переждать бурю, но после ее окончания нужно снова пускаться в путь.       Помимо их комнаты на втором этаже были еще три другие, одна из которых пустовала. В другой жил старый немец, в прошлом солдат, с негнущейся ногой. Каждое утро он завтракал на веранде, читая военные книги, а после пропадал до вечера, гуляя по городу и вдоль берега, и почти ни с кем, кроме хозяйки, не разговаривая. Однажды Юнги с Чонгуком увидели через приоткрытую дверцу в его комнату, как тот начищал свой пистолет. С тех пор они старались не сталкиваться с ним взглядам и по возможности избегать с ним встреч. Другим постояльцем была монахиня из Дании, еще молодая и приветливая. При встрече она всегда угощала парней кукурузой и оливками, которые несла из города. В основном она читала Библию, сидя на крыльце или помогала по хозяйству, или играла с соседскими детьми. По выходным она выезжала в город, но никто не знал зачем. Никто ни о ком ничего не знал, как они здесь оказались и зачем. И никто не спрашивал. Это место было словно имитация того островка посреди открытого океана, где нет ни имен, ни прошлого, где можно назваться кем угодно и даже на некоторое время им стать.       Завтрак они всегда ели на открытой площадке, глядя на проходящих мимо людей. Тут они были совершенно иные, чем в Корее. Ходили неспешно, будто вовсе никогда не торопились и никакие мирские заботы их не огорчали; жизнь была нелегкая, но это будто бы их и не беспокоило — они принимали это как данность и наслаждались каждым моментом, приносил ли он горечь или радость, ведь каждое воспоминание, каждое чувство, и боль, и счастье — это все свидетельство нашего существования на земле, бесценное, сокровенное. И это — единственное, что в конце у нас остается, и единственное, что по-настоящему важно.       Залитая солнцем веранда с ярко-оранжевыми цветами на подоконниках встретила их отчетливым ароматом крепкого кофе, свежей печатной краски на утренней газете и запахом только испеченных булочек.       — Ну, что будете, мои хорошие? — обратилась к ним хозяйка, уперев кулаки в широкие бока и лукаво улыбаясь.       — Мне, пожалуйста, тосты слегка прожаренные, яичницу из двух яиц, но чтобы желток был жидким, два ломтика бекона, да пожирней, сдобные булочки и джем, клубничный конечно же, — тут же отозвался Юнги.       — Что-то еще? — рассмеялась хозяйка, делая записи в блокноте.       — И кофе, — вставил Гук с улыбкой. — Спасибо большое.       После завтрака, в самую жару, они выходили в поле, полное маленьких желтых цветов, и вся земля словно полыхала. Словно они ступали не по земле, а по поверхности самого Светила; словно тысячи маленьких солнц сосредоточились на этом месте, на зеленых стеблях, и целовало их оголённые по колени ноги, разливая тепло по всему телу. Кроме них, там были еще дети и подростки, и они слонялись по полю, воткнув за уши желтый цветок и посасывая засохшие стебли растений. У них всегда при себе был жареный крендель, который продавали на дороге, и молоко в стеклянной бутылке. На них было приятно смотреть. Их беззаботность, жажда жизни и невинность заставили Юнги не раз написать картину с их участием.       Пока Юнги писал, Чонгук сидел рядом, прислонившись к дереву, и читал.       — Думаешь, мы могли бы стать такими? — слова художника прервали Гука и он поднял глаза на весело бегающих по полю ребятишек. Их смех разносился по всему полю, будто заставляя его трепетать от радости и заливая светом.       — Не думаю, — улыбнулся Чон. — Для этого надо родиться с особым талантом, а нам с тобой этому уже не научиться.       — Очень жаль, — серьезным тоном ответил Мин. — А ведь это самое важное в жизни – уметь радоваться.       Когда художник заканчивал свою работу, хихикающая толпа обступала его со всех сторон, возбужденно переглядываясь и каждый искал себя на еще не высохшей картине, а найдя, указывал пальцем на миниатюрную версию себя, и смех становился еще громче. Юнги смеялся вместе с ними — Чонгук никогда не видел его таким счастливым и таким беззаботным.       Вскоре смех переходил в вопли, и дети бросались врассыпную, а в воздухе повисали разноцветные капли. Краска взлетала в небо, и цветы в поле становились в красную, синюю и фиолетовую крапинку. Они бегали по всему полю, перемазанные и счастливые. Целая орава детей набрасывалась на Юнги, но художник смело и отчаянно давал отпор. Он поднимал детей в воздух, но падал под напором все пребывающих залпов краски. От непрерывного смеха зубы у всех стали цвета радуги, доставалось и писателю, безуспешно пытающемуся укрыться книгой. А после они спускались вниз, к воде, где так же шумно и весело отмывались от последствий войны.       Обессиленные и удовлетворенные, двое приезжих провожали детей до дороги и те наперегонки пускались домой, где их ждали мамы с горячим обедом, и сами направлялись в город, чтобы перекусить. Они ели мидий и осьминогов под лимонным и томатным соусами, и закусывали это лепешками из кукурузы и жареным картофелем. Остров Бимини сплошь заселяли рыбаки, и у них всегда находилось что выпить, от легких полусладких вин до крепких янтарных напитков во фляжках — парни перепробовали их всех. А после, когда температура немного спадала, гуляли по бесконечным петляющим, словно змеи, улочкам, и спускались туда, где землю заглатывала могучая водная стихия, к океану. Их истоптанные ботинки совсем разваливались и с каждым шагом будто все больше становились частью города. И сами Юнги с Чонгуком в этот день в это самое мгновение были частью этих кирпичных стен и запыленных дорог; они были этим небом и океаном — всего одно короткое мгновение, но его у них никто не отнимет.       — Знаешь, сейчас я мог бы умереть счастливым, — сказал Юнги. Свежий морской ветер обдувал их лица и запускал в воздух отросшие волосы. — Ты, я, наше первое место встречи — кажется, все так и должно закончиться, Малыш.       — О чем ты говоришь? — нахмурился Гук. Он не любил моменты, когда не понимал хена, как это было сейчас, особенно, слова про первое знакомство, но таких односторонних разговоров становилось с каждым разом больше. — Если человек счастлив, разве не правильней хотеть жить и радоваться жизни?       — Нет, ты не понимаешь, — мотнул головой художник. — Иногда ты бываешь настолько счастлив, что не можешь избавиться от страха не быть таким счастливым уже никогда. Поэтому, в момент великого счастья, кажется, будто ты подошел к пику своего существования, и в дальнейшем уже нет смысла. Лучше умереть от счастья, чем жить в боли и безысходности.       — Это неправильно, — слабо возразил писатель.       — Это неправильно, — подтвердил старший, — но это правда.       Они сидели на песке, глядя на переливающиеся вдалеке стальные волны с белыми кружевами пены у гребешков. Небо стояло бледно-серое, без единого облачка. В воде плескались дети и взрослые, но вот уже день клонился к вечеру, стало холодать, пронизывающий ветер гулял сквозь тонкие хлопчатые рубашки парней и теребил легкую невесомую ткань на ветру, и плавающие вскоре, укутавшись полотенцами, разбежались с пляжа, и остались только Чонгук с Юнги да молодая пара, в обнимку прогуливающаяся вдоль берега.       Парень, похоже, был одного с Чонгуком возраста. «А мы ведь могли быть друзьями, — подумал Чон, — если бы я поехал учиться заграницу по обмену. Я бы мог путешествовать и знакомиться с новыми людьми, — он взглянул на девушку в объятиях парня. — Возможно, я мог бы быть на его месте, — без капли зависти, скорее, с удивлением, заметил он, и потом вдруг замер. — Я мог бы даже завести семью». Он представил себя в окружении детворы с собакой, вьющейся у его ног, и эта мысль показалась ему настолько нелепой, что он рассмеялся вслух.       — Представил, что, если бы мы завели собаку, — ответил он на вопросительный взгляд старшего.       — Ох, ну да, Малыш, — слишком спокойно отреагировал Юнги, — у тебя ведь аллергия на шерсть.       — Вообще-то нет, — насупился Чонгук.       С Юнги и раньше случалось путать вещи, имена и события, но то, как эта привычка участилась и то, что она касалась лично Гука, не могло его не расстраивать.       Однажды, когда макнэ пошел купаться в океане, Мин, не найдя его на берегу, устроил переполох, собрав вокруг себя целую толпу зевак. А когда увидел знакомую макушку в воде, бросился за ним как был в одежде и, схватив того больно за плечи, захлебываясь, хныкал: «Ты уже уходишь, Малыш?». После недоуменного взгляда Чонгука, он спросил: «Разве ты умеешь плавать?». Когда же Гук объяснил, что четыре года ходил в университетский бассейн, взгляд Юнги изменился, будто на месте макнэ он увидел кого-то другого. Вид у него был будто бы даже какой-то разочарованный. Он также перепутал, подумав, что у Гука аллергия на морепродукты, когда они обедали в ресторане. И таких случаев было много. Макнэ не покидало ощущение, будто Юнги, находясь рядом с ним, все время думал о ком-то другом, о ком-то очень важном… Тот, будто тень, невидимая, но осязаемая, всегда прятался позади макнэ, обдавая его шею холодным и неумолимым дыханием. Именно его Юнги видел, именно с ним он говорил. Будто кто-то, без имени и происхождения, явился из ниоткуда, заявив права на место Гука, и с уверенностью и успехом его, место, занимающий.       Чонгук ревновал. И впервые не к искусству, а к человеку — реально-существующему, по крайней мере, в голове Юнги. И он думал, сколько еще раз Мин путал его с Чонгуком, а тот и не догадывался? Сколько он еще, глядя Чонгуку в лицо, улыбался другому человеку? Сколько раз, лежа плечом к плечу с Гуком, Юнги думал вовсе не о нем?       Это разбивало Чону сердце. Так как совершенно недавно совсем случайно он обнаружил, что вся его жизнь — каждая мысль, каждое решение, каждое чувство, счастье или разочарование, любовь или ненависть, наслаждение или боль, — все его существование — все это было для Юнги, ради Юнги и из-за Юнги.       Юнги — это причина, и это же решение. С самого начала он привязал себя к нему слишком крепко, и он ни о чем бы не жалел, он мог бы жертвовать до конца, с одним условием — получить то же и от хена, его беззаветную любовь и преданность, или хотя бы чувствовать свою нужность старшему. Но сейчас и этого не стало. Юнги был нужен кто-то другой, и это не был Чонгук.       Макнэ вгляделся в хена, безмятежно наблюдающего за тем, как чайки наматывают круги над волнами, и едва не спросил то, что все чаще порывался спросить: «О чем ты думаешь? Что происходит у тебя в голове?». Но в жизни, даже если спросить, никогда не узнаешь ответа на этот вопрос. Каждый из нас, спустя долгие годы, так и останется друг для друга загадкой, вопросом, на который нельзя найти ответа.       — О, Чонгук-а, — Юнги будто проснулся ото сна. — Ну что, пора возвращаться домой?       Когда они подходили к гостинице, небо уже стало бархатно-синим, и маленькие звезды рассыпались по нему, словно бусины. Желтые фонари освещали узкие улицы, которые ночью выглядели совсем по-иному, будто невидимая завеса открывалась пред глазами запоздавших путников. Рабочие возвращались в объятия уютных домов с горящими желтыми окнами и теплым ужином, дети отмывали за день набитые шишки, а женщины продолжали стоять у плиты — для них рабочий день еще не кончился, нужно было перемыть еще всю посуду после ужина, навести порядок в доме, уложить детей спать и только потом можно будет отдыхать. Температура сбавляла обороты, а вместе с ней и активность местных жителей. Город устало вздыхал, будто великан после тяжелого дня, откинувшись в свое старое скрипучее кресло, и оно ему протяжно отзывалось в ответ.       Хозяйка развешивала перестиранное за день белье, когда они подошли ко входной двери.       — Нагулялись? Погода сегодня просто чудо, — она говорила это каждый день, и каждый день парни отвечали ей искренними улыбками. — Вот только мистер Кенинг со второго этажа так и не спускался. И не ел ничего за весь день, хотя я даже принесла ему супа на подносе с его любимым чесночным хлебом.       Мистер Кенинг, так звали их соседа, того самого старого немца с револьером.       — Странно, — отозвался Чонгук. Юнги промолчал.       Поднимаясь наверх, они миновали комнату своего нелюдимого соседа, и в приоткрытую дверцу увидели сгорбленную спину старика. Он сидел на краю кровати, низко склонив голову, его худое костлявое тело было скорее похоже на восковую куклу в миниатюре, чем на человека.       — Как думаешь, что с ним случилось? — спросил Гук, лежа с Юнги на кровати, освещаемые протянувшимся бесчисленными огнями звезд из окна.       — Самое худшее, — ответил Юнги. Он больше ничего не сказал, но младший сразу вспомнил их разговор на пляже: «Лучше умереть от счастья, чем жить в боли и безысходности». Но эта мысль показалась Чону глупой, потому что у таких людей, как мистер Кенинг, слишком сильная воля к жизни, они будут жить несмотря ни на что.       Но он ошибался.       На следующий день после обеда, вернувшись с поля раньше обычного из-за сильной жары, Юнги отправился в комнату отдыхать, а Чонгук пошел на рынок за фруктами. На обратном пути у гостиницы ему встретилась небольшая толпа зевак и несколько полицейских, а также врачи скорой помощи. А в центре всего этого сборища стояла хозяйка гостиницы и, не переставая, всхлипывала.       — Что случилось? — спросил Чонгук у рядом стоящей второй их соседки, монахини из Дании.       — Мистер Кенинг застрелился, у себя в комнате, — прошептала она все еще со слезами на глазах.       — Вот дела, — удивился и тут же вспомнил про Юнги. — А ты не видела моего друга?       — Так это, — замялась девушка, — это ведь он нашел… его.       — Кого его?       — Тело, — она посмотрела Чону ему прямо в глаза. — Его повезли в участок дать показания.       Чонгук сидел на жестком деревянном стуле, ожидая Юнги, и наблюдал, как жирные мухи одна за другой подлетали к пролитым на столе каплям сладкой газировки. Они садились вокруг, потирая лапки, и какая-нибудь невзначай обязательно наступала лапкой в воду, намокали крылья, и она уже не могла выбраться. А другие все подлетали, и все больше мух увязали в воде, гонимые сладким запахом, который в итоге приводил к их гибели.       Он закрыл глаза, чтобы не смотреть на это массовое самоубийство, и у него перед внутренним взором возникла картинка: слепящее солнце бьет в глаза, сердце в груди отдается короткими глухими ударами, до самого горла и в ушах один лишь этот стук. Хозяйка громко что-то говорит офицеру, кто-то плачет рядом, цепляясь за рукав Гука, но тот нетерпеливо вырывается. Юнги… Ему надо найти Юнги. Куча тел обступили его. Он взбегает наверх и видит дряхлое тело старика в луже крови. Сейчас он еще более похож на куклу: будто все это не слишком правдоподобная театральная постановка. Кровь везде: на полу, стенах, потолке и даже на красивых гипюровых занавесках, которые так любила хозяйка. Чонгук и не знал, что она такая… яркая, такая красная.       — Эй, парень, — грубый мужской голос вырвал его из воспоминаний. — Это твой друг нашел тело? — Гук кивнул. — Не самое приятное зрелище.       — Удивительно, что его еще не вывернуло наизнанку, — отозвался второй полицейский, и оба офицера рассмеялись.       Дальше один из них стал рассказывать про свой первый увиденный на службе труп, но Чонгук его уже не слушал. Юнги приближался к нему по коридору, такой худой, маленький, со взъерошенными волосами, отчего его голова казалась непропорционально большой по отношению к телу, будто он какой-то малыш-переросток из мультфильма. Его Юнги.       Они вышли и сели на небольшой площади у фонтана, недалеко от полицейского участка и жевали только что купленные абрикосы, тяжело дыша от слишком высокой температуры.       — Так это точно самоубийство? — спросил Чон. — Не случайность?       — Пуля попала точно в мозг, такое случайно не бывает, — ответил Юнги и, подумав, добавил. — Хорошо, что он был военный — знал, куда стрелять, чтоб мгновенно и без боли.       — Что у тебя еще спрашивали?       — Говорил ли он что перед смертью.       — Ты с ним разговаривал?       — Нет, просто видел, когда поднимался в комнату. Он как раз запирал дверь.       — И что? Он видел тебя?       — Да, мы встретились глазами. И он… улыбнулся.       Чонгук посмотрел на старшего. На вид тот был спокоен, но внутри весь напряжен.       — А когда я вернулся в комнату, я услышал выстрел, — продолжал Юнги. — Я знал, что случилось, но не спешил проверить. Я… мне было страшно, — голос его задрожал.       — Хен, — позвал Гук, но Юнги не услышал. Он заговорил вновь.       — Эта дверь… была словно портал. Словно дверь в будущее. Я будто увидел себя. Это я тот старик, и это я убил себя.       — Хен, не говори глупости, — Чонгук похолодел. — Я ни за что не позволю тебе, слышишь? Мы будем счастливы, я тебе обещаю.       И тут, впервые за долгое время, Юнги расплакался. Уткнулся макнэ в плечо и расплакался, как ребенок.       Небо окрасилось в багрово-красные цвета заходящего солнца. Вся комната стояла в полумраке, только белая занавеска как призрак металась в воздухе. Жара спала, но спасительной прохлады не наступало. Все будто застыло в ожидании.       Чонгук зажег светильник и стал укладывать вещи. После произошедшего сказочный остров перестал казаться таким сказочным, и они решили уехать.       — Знаешь, я кажется понимаю, почему он улыбался, — заговорил Юнги, неотрывно глядя в окно. Холодный хрустальный шар луны игриво переливался в водах океана под ним.       Чонгук ничего не ответил. Он не хотел вспоминать или обсуждать произошедшее. Но сколько бы ни старался, тень смерти будто бы неизменно стояла у него за спиной, не отходя ни на шаг и положив свою цепкую и склизкую руку ему на плечо.       — Потому что он знал, что это конец, — сам ответил Юнги. — И он был счастлив, те несколько секунд, зная, что все скоро закончится.       — Все в прошлом, нам не стоит об этом говорить. Пошли спать, нужно успеть отдохнуть перед дорогой.       — Жаль, я только сейчас заметил, какой красивый вид из окна. Я бы нарисовал его раньше.       Чонгук тоже посмотрел на луну. Сегодня она светила необычайно ярко. Где-то под ней, в бескрайних водах дрейфовал островок, где всегда спокойно и все счастливы. Но даже на том острове раз в сотню лет случаются наводнения.