Путешествие Мальчика с Луны

      Капля воды задрожала на мгновение, переполненная, и соскользнула вниз, оставляя тоненькую размытую дорожку на стекле. За ней скатилась и вторая, третья. Намджун вытер ладонью запотевшее окно машины и в очередной раз выглянул наружу: на парковке все так же было пусто, не считая целые армии громоздких лакированных автомобилей, рядом с которыми «жук» Кима выглядел словно приплюснутый гриб в окружении могучимих дубов.       Но вот послышались шаги, и несколько человек в черных пальто появились в поле зрения и остановились у большой, словно подводная лодка, черной машины. Закончив разговор, человек посередине, чуть полноватый, со шляпой на голове, пожал руки коллегам и, в сопровождении своего шофера, сел в ту самую черную машину, а остальные разбрелись по своим. Намджун внимательно следил за всем происходящим, и когда большая машина с его боссом внутри проезжала мимо него, он, хоть и прекрасно знал, что никто его в полутемной парковке за запотевшим окном не увидит, но все равно ненамеренно вжался в кресло и опустил голову. Машины проехали, а он все так же сидел, прислушиваясь. Вдруг дверца машины с той стороны, где он сидел, резко распахнулась, и сладкий аромат повис в воздухе. От неожиданности Намджун подскочил.       — Испугался? — раздался женский голос. И его обладательница улыбнулась, взмахнув завитыми локонами осветленных волос. Мери поцеловала парня в щеку и, обойдя машину, села с другой стороны.       — Тебе стоило бы быть слегка осторожней в следующий раз, — заметил Намджун и завел машину.       — И как ты сидеть в засаде полдня? — засмеялась женщина. — Ну ладно, не обижайся.       — Совсем скоро результат нашей многолетней работы выйдет на всеобщее обозрение, я хочу, чтобы все прошло идеально.       — Кажется, ты ждешь этого больше, чем нашего первого совместного рождества, — наигранно изображая обиду, сказала Мери.       — Ты сама ждешь этого не меньше, — улыбнулся Намджун.       Они выехали из темной парковки, и яркий свет залил салон машины. Из-за снега, уже грязного, но еще не растаявшего, подходящий к концу день казался светлее, чем был.       — Твоему приятелю, кстати, Джевону, понравился экземпляр робота, который ты подарил?       — Да, он просто в восторге! У него ведь столько сестер, и у старших уже есть дети. На покупку у них бы ни за что не хватило денег, так что получилось как нельзя лучше, — ответил Ким, вспоминая просиявшее лицо друга, когда тот вручил ему новехонького робота, еще раньше, чем те появились на витринах. — Он заслужил это. Вот только меня беспокоит, что в последний момент пришлось заменить литий-ионную батарею питания на полимерную.       — Мы просто не могли ее себе позволить, — слабо отозвалась женщина. Она тоже не была довольна этим вмешательством со стороны мужа, но не желала открыто демонстрировать недовольство.       — Могли, но не стали, — угрюмо заметил Джун. — От этого срок использования роботов может сократиться, а перегревания при слишком частом использовании будут неизбежны. Как бы это не вызвало больших проблем.       — Успокойся, что может произойти? Мы ведь устраивали проверку. Лучше скажи, куда мы поедем?       Он припарковался у многоэтажного здания, в котором жил, и пара быстро, воровато оглядываясь, вошла внутрь. Мери пошла принимать душ, а Намджун проверял содержимое почти собранного чемодана, когда в дверь вдруг позвонили. Это оказался Чимин.       — Хен! — парень просиял улыбкой, и его пухлые щечки тут же влетели вверх, превращая глаза в полумесяцы.       — Чимин-а, с чего ты вдруг? — занервничал старший.       — Прости, я написал тебе сообщения, но ты не ответил. Можно войти?       — Можно, но только ненадолго, — Ким нехотя пропустил друга в квартиру. — Я скоро уезжаю.       — Куда? — оторопел Чимин. — Почему ты ничего не сказал?       — А с каких я обо всем должен рассказывать? — с каждой минутой Намджун раздражался все сильнее и все чаще смотрел на дверь ванной в конце коридора.       — Прости, — младший потупил глаза, в которых горело непонимание. И разочарование. Слишком глубокое, чтобы разбираться в причинах, и давно уже засевшее там.       — Что ты хотел? — смягчился хен и сел напротив друга.       — Я думал, так как Юнги с Чонгуком уехали, мы можем сами отметить Рождество. Все вместе, как раньше. Я, ты, Хоби-хен, Тэхен, Джин-хен. Намджун с жалостью посмотрел на донсэна. Устало вздохнув, он приобнял его за плечо и сказал:       — Что у вас с Хосоком происходит? Я думал, все хорошо.       — Все хорошо, почему ты спрашиваешь? — мгновенно отреагировал Чим.       — Потому что иначе бы ты хотел провести Рождество с ним.       — Он… он слишком занят. Я не уверен, будет ли он в Сеуле в это время.       — Не хотел я тебе это говорить, но лучше я, чем кто-то другой, — начал Намджун, Чимин нахмурился. — Тебе нужно найти какое-то занятие, это тебя отвлечет. Ты ведь хотел поступить в университет когда-то, почему бы тебе не попробовать это сейчас?       — Но я не знаю, куда мне поступать. Не знаю, чего я хочу.       — Значит самое время об этом задуматься.       — Я ничего не умею, — почти с отчаянием возразил Пак.       — Тогда задай себе вопрос, а что бы ты хотел уметь, — загадочно улыбнулся Ким и, похлопав парня по плечу, поднялся.       Чимин поднял глаза и оглядел комнату. Квартира друга больше не походила на холостяцкое жилище. У двухместной кровати с новым постельным бельем появился небольшой и уютный коврик, и теперь две пары тапочек ютились на нем. Подушки, каких раньше и не бывало, уютно стояли на маленьком диванчике, а стол перед ним в кои-то веки был чистый от закусок и пустых стаканов. И сам воздух внутри изменился: пах женскими духами, и будто бы наполнился жизнью. Все верно. Каждый из них двигался вперед, как бы не было жаль позади оставлять прошлое.       — Спасибо, хен, — он тоже поднялся и направился к двери.       Стряхнув с ворот черного шерстяного пальто крупные снежные хлопья, Хосок сел в такси, нагруженный пакетами, и назвал адрес водителю. С самого начала декабря в Сеуле стоял неподвижный бесснежный мороз, и вдруг внезапно, перед самым Рождеством, навалило так, что коммунальным службам до утра не разгрести.       — Ничего себе, снежище, — сказал Чон, скорее, самому себе, чем водителю. Но тот не поленился ответить.       — Да, сейчас в самые пробки встанем, — отозвался он. — Аварий столько, ездить небезопасно. Лучше уж опоздать ненадолго, чем насовсем, правда ведь?       — Правда.       Вот-вот настанет самый важный праздник в году. Хосок вспоминал прежние годы, когда оставался в эти дни дома, наполненном запахом сладостей и ароматических свечей. Мама стояла у плиты, напевая на весь дом, сестра снова приносила какие-нибудь бесполезные безделушки, чтобы украсить дом, и которые отцу, несмотря на его ворчания, всегда нравились. Хосок приходил домой пораньше, стаскивал с кухни закуски и, брал в руки камеру, снимая все те скучные повседневные вещи, например, как сестра с отцом перепирались из-за гирлянды; или как мама спасала пирог из дымящейся печи, за что потом получил нагоняй. А вечером, он включал музыку, и даже выпившие шампанского родители не отказывались разок станцевать. Когда они ложились спать, сестра, обвив руки вокруг его шеи, клала голову на его плечо, и они долго танцевали посереди гостиной, медленно описывая круг. А потом, с улыбкой и пониманием глядя друг на друга, садились на пол догрызать последние орешки и разговаривали, разговаривали. Эти бесценные воспоминания хранились на пленке, которую он так и не проявил, и остались в сознании давно минувшими годами, словно страницы пожелтевшей книги, оставшиеся в прошлом и словно бы не существовавшие.       Задумавшийся Хосок не заметил, как прошло время, и вот такси уже стоит у его старого дома, такого родного и одновременно будто бы давно забытого. Поблагодарив водителя, он поспешно вышел и вдруг почувствовал странное волнение.       Мать, уже постаревшая, с сетью морщинок и печалью в глазах, открыла ему дверь и на миг усталые глаза вспыхнули огоньком.       — Долго ты, мы уже взволновались, — она приняла из его рук пакеты с подарками и засуетилась в поисках теплых тапочек. — Столько снега намело, ужас!       — Где остальные?       — Папа в своем кресле, как обычно, а Сольхи на кухне.       Хосок прошел внутрь и увидел постаревшего, но все такого же грозного на вид отца, неизменно на своем кресле у телевизора, с грелкой у ног, освещаемый голубоватым светом включенного телевизора. Новым и непривычным взору был лишь маленький сверток, утонувший в груде подушек, на соседнем кресле: это новорожденная малышка сестры, Хосок видел его лишь раз, в день выписки из роддома. Он поздоровался с отцом, но не стал рисковать и нежничать с ребенком — вдруг еще разбудит.       На кухне старший брат поцеловал стоявшую у плиты сестру. Она рассеянно ему улыбнулась. Он заметил едва видимую сеть морщинок у нее в уголках глаз и около губ, отчего лицо казалось жестче и холодней, чем раньше.       — А твой где? — спросил Хосок, имея в виду мужа сестры.       — Его мать заболела, он решил провести Рождество с ними.       — Поругались небось, —прошептала сыну подоспевшая на кухню мама, тревожно кидая взгляд на спину дочери, так громко, что дочь наверняка слышала, но не ответила и не шелохнулась.       — Это правда? — спросил парень, когда мать ушла из комнаты.       — Нет конечно, — отозвалась девушка и улыбнулась, но не без язвы, и понесла тарелку с печеньем в гостиную.       Самым последним туда вошел Хосок, все остальные уже собрались. Мама хлопотала над грузно сидящим в кресле отцом, сестра расставляла бокалы и ежеминутно оглядывалась, не проснулась ли малышка. Диван, картины, книги — все было старое, но будто уменьшившееся в размере. И сама гостиная словно сжалась, потеснив пространство, и места казалось мало, совсем мало. Хосок удивился, как они умудрялись танцевать здесь все вчетвером. А ведь тогда комната не казалось маленькой.       Он пристроился на диване возле отца. Вблизи тот показался еще старее, суровые когда-то глаза теперь сквозили усталостью и сожалением; многочисленные годы согнули плечи и гордую осанку — теперь перед ним сидел дряхлый старик, все еще сильный духом, но не телом. Боль, ноющая неизлечимая боль разгорелась в груди и сковала все тело. Если бы можно было что-то сделать! Вернуть время вспять, снова сделать их молодыми и здоровыми, или хотя бы счастливыми.       «Счастливыми!». Хосок горько усмехнулся и посмотрел на сестру. Сколько огня и жизни в ее глазах было раньше, сколько несчетных планов рождалось в ее мыслях, а теперь не поднять ей головы от хлопот и забот, и не встретиться с ней взглядом — нет на это времени.       Все они старались изо всех сил. Но реальность так сильно отличалась от их представлений; они сами так непохожи на тех, кем могли и мечтали стать.       Вечер прошел тихо: поели, обменялись подарками и посмотрели концерт, пока ребенок-таки не проснулся. Тогда отец ушел в комнату, ссылаясь на усталость, а Хосок принялся помогать матери. Волшебный вечер, которого ждешь весь год, подошел к концу, даже не начавшись. Боль в груди не ослабевала.       — Хосок-а, поди сюда, — мать позвала его, и он вышел из гостиной, где сестра принялась кормить проснувшуюся малышку. Она, мать, выглядела встревоженной и даже расстроенной. Некогда сильными руками, которые теперь сплошь покрылись морщинами, она взяла его за плечи. — Я беспокоюсь за нашу Сольхи. Уже больше года она с ребенком сидит, на работу не выходит. У нее какие-то проблемы? Ее же не уволили?       Сын заглянул в глаза матери, усталые, обеспокоенные и беспомощные. Бедная старая женщина, дети покинули гнездо, и теперь с кем они там, где они там.       — Она ничего мне не говорила. Я уверен, все в порядке, — заверил Хосок. — Это же Сольхи, она никогда не пропадет.       — А что с мужем-то? — чуть не плача воскликнула старушка. — Из-за отца небось не приходит к нам. Они ведь недолюбливают друг друга.       — До сих пор?       — Да разве его переменишь, — мать несчастно вздохнула и обратила полные надежд глаза на сына. — Ты с сестрой-то поговори! Скажи, какие бы ей сумасшедшие идеи муженек не подавал, пусть не соглашается. Работу сейчас сложно найти, после декрета не всех еще берут, пусть хоть какая-то будет.       Хосок успокоил мать, а сам принялся мыть посуду. На сердце у него было очень тревожно. Вошла сестра.       — О чем вы тут шептались? — попыталась весело, но скорее раздражительно спросила она. Брат попытался перехватить ее взгляд, но и тут она опустила голову, принялась подметать пол.       — Мама беспокоится по поводу твоей работы, — отозвался парень и, все еще с фартуком на шее, повернулся лицом к сестре. — И что у вас происходит с мужем? Правда, почему он не пришел?       — А ты будто не знаешь, — не поднимая головы, хмыкнула Сольхи.       — Не знаю, — Хосок разозлился и схватил сестру за руку, заставляя ее посмотреть ему в глаза, и удивился: они были совершенно пустыми, равнодушными, ни злость, ни обида не горели в ее глазах. Лишь тихая всепоглощающая усталость. Она с грустью опустила в глаза, словно стыдясь перед братом, что в них нет прежнего огня. Затем устремила взгляд на малышку в руках матери.       — Ты заметил? Он ни разу не взял ее на руки, ни разу не поцеловал.       — Кто, отец?       Сестра обернулась, и в ее взгляде мелькнула ожесточенность, раньше ему незнакомая.       — А кто же еще? Он никогда ее не любил. Ни ее, ни ее отца. И всем своим видом дает понять, что здесь нам не рады.       — Мне кажется, ты преувеличиваешь.       — Да брось, разве ты не видишь?       — Но он все еще наш отец, — возразил Хосок. За закрытый дверью в соседней комнате спал старик, мучающийся с коленями и легкими, который когда-то катал их на шее и едва не попал под машину, спасая их. — Только от того, что кто-то не умеет показывать свою любовь, не значит, что он не любит.       — Тогда почему он так мучает нас? — вдруг на глазах у Сольхи возникли слезы и голос надломился. Хосок опешил от неожиданности и поспешил обнять сестру. — Почему, если любит, заставляет нас страдать?       — Он тоже страдает, — ответил парень, глядя на закрытую дверь и чувствуя, что рана в груди стала еще глубже. — Он старый человек, и к тому же гордый, ему сложно изменить свои привычки. И, возможно, он не понимает, как трудно тебе приходиться.       — Ничего, — сестра отстранилась и утерла слезы. — Я устала ждать его одобрения и его любовь. Я справлюсь и без них. Если он вдруг одумается и придет, я всегда его прощу. Но у меня больше нет ни сил, ни времени бегать за ним, выпрашивая внимания. У меня теперь своя семья. Сольхи отвернулась и продолжила работать. Хосок тоже вернулся к посуде.       — Ну, а что с работой?       — Я уволилась.       — Что? — Хосок снова повернулся да так и застыл с намыленной тарелкой в руках.       — Ты ведь знаешь, как я ненавидела это место. Каждый день был сущий ад, а коллеги и того хуже.       — И что ты теперь будешь делать?       — Мужу предложили работу в Малайзии, я поеду с ним.       — Ты сказала родителям?       — Нет, они мне точно не дадут этого сделать. Поэтому я сделаю это молча. А скажу, когда уже нельзя будет ничего изменить.       — Ты не можешь так с ними поступить! — опешил Хосок. Мир, всегда понятный и надежный, рушился у него на глазах.       — Знаешь, — со спокойной улыбкой ответила Сольхи — когда-то я и могла прислушаться к твоим словам, но не сейчас. Со мной все будет хорошо, правда. А тебе пока стоит разобраться со своими чувствами.       — О чем ты?       Девушка повернулась лицом к брату. Она не улыбалась. Ее лицо выражало недовольство и даже обиду. Хосок вдруг вспомнил, что так она выглядела в детстве, когда он в очередной раз прятал ее кукол в соседском дворе.       — Что происходит? Почему ты здесь, а не с Чимином?       — Это не твое дело, — разозлился Хосок. Он уже собрался покинуть комнату, как услышал тихий голос сестры, заставивший его обернуться.       — Удивительно, как люди могут давать советы, а сами страдать от того же недуга.       Чон развернулся. Она стояла, облокотившись на стол и глядя в окно. Там белые снежинки, подхваченные вихрем, кружили у окна. Казалось, они вот-вот залетят внутрь, но те неслышно стукались о прозрачное стекло и каплей воды стекали вниз.       — Как-то ты мне сказал, нельзя отступать от чего-то, просто потому, что это трудно, нельзя избегать проблем, — задумчивый взгляд Сольхи прояснился, и она решительно посмотрела в лицо брата. — Я не верю, что все те жертвы были из-за мимолетного увлечения. И я не думаю, что ты бы хотел, чтобы они были потеряны зря, просто потому что боишься. Позволь тебе напомнить, ты не один. Не один кому страшно, кому тяжело. Прими, наконец, решение. Признайся или отпусти.       Она еще мгновение задержала на нем напряженный взгляд, а потом снова вернулась к уборке. Хосок вышел из комнаты. Боль, наконец, заполнила его тело целиком. Не выдержав ее силы, он вышел на морозный воздух и дал волю слезам.       За кулисами стояла настоящая суматоха. Там же рисовались такие сюжеты, каких не увидеть на сцене. Всюду летали перья, чулки и обрывки декораций. Губная помада передавалась из рук в руки без надежды вернуться к своему владельцу, а любая обувь одного размера становилась общей. Волнение, переходящее в возбуждение, гуляло по гримерным комнатам приглушенными голосами. Опытные артисты сидели, откинувшись на стульях, наблюдая, как новички раз за разом повторяли заученные наизусть тексты.       Ким Тэхен стоял за кулисами, сцепив вспотевшие руки в замок и не шевелясь. Неслышно двигались желваки на напряженном лице. Свет софитов из зала через узкую щель в портьерах падал на выбеленное лицо, и парень видел мелькающие фигуры и размытые головы зрителей. Стук его сердца, торопливый, нетерпеливый и будто бы запыхавшийся, глухо отдавался в ушах и словно бы даже во всем теле. Весь он целиком стал одним большим ритмично дышащим органом, настороженным и взволнованным. Он не слышал, что говорят на сцене, но знал, что когда настанет момент, его ноги сами его поведут, а язык и губы перестанут повиноваться ему и будут говорить то, что нужно — может быть даже то, чего он не знает. Потому что это уже будет не он, а кто-то другой. Очередная роль, чью маску он на себя сегодня наденет. И всего за несколько часов проживет жизнь совсем непохожую на его, где все расписано по страницам, и любая проблема находит решение в следующем акте.       За это он и любил театр: за то, что на один вечер, на несколько счастливых минут он оставлял свое тело и свое сознание и становился другим человеком; за то, что мог творить на сцене что угодно — буйствовать, плясать, ругаться, совершать ошибки — и не нести за это наказание, его понесет его персонаж. А домой возвращаться снова собой. Каждая новая роль учила его чему-то, словно бы оставляя свою частичку в глубине души, и от этого еще страннее было снова оказываться в реальности.       Вдруг он почувствовал, что стоит не один, и, обернувшись, увидел Суа. Брови, глаза и губы у нее были сильно накрашены, а выбеленное пудрой лицо, казалось, висело в воздухе, отдельно от тела.       — Волнуешься? — она обняла его за талию и с заботой посмотрела в лицо.       — Да, немного.       — Помнишь, что режиссер сказал тебе, когда увидел тебя в тот день? Ты рожден для сцены. А ведь тогда ты просто валял дурака, когда ждал меня. Ты удивителен, Тэхен. Я это всегда знала, теперь знает и режиссер. Так дай же теперь и остальному миру узнать о тебе.       Яркий свет ослепил на мгновение глаза, а дальше Тэхену открылись сцена и зрительский зал во всей красе: сотни направленных на него из темноты глаз; декорации, в которых он едва узнавал запыленную и стоявшую в углу заплесневелую мебель — теперь в свете софитов она казалась удивительно красивой и изящной. Все чувства его напряглись до предела, тишина стала всепоглощающей, и происходящее на сцене словно стало сосредоточением всей вселенной. Волнение не улеглось, напротив, подстегиваемое блуждающим в крови адреналином, оно охватило душу парня, но не мешало ему играть. Ким ходил по сцене, размахивая руками и громко что-то выкрикивая. Он не слышал себя и не видел зрителей. Он даже не помнил и вряд ли отдавал себе отчет о том, что происходит, но при этом знал, что все делает правильно. Об этом ему говорило приятное покалывание по всему телу, как от мурашек. Конец. Гром аплодисментов. Маленькая девочка подарила ему небольшой букет красных цветов. Он улыбался, не в силах сдержать радость.       После выступления всех артистов и других работников театра ждал праздничный банкет. На улице бушевал мороз, и многие предпочли выпить по стаканчику, прежде чем уйти. Тэхен и Суа были среди них. Они стояли у столика, весело разговаривая с коллегами. После пары стаканов соджу, согревшиеся и хотевшие чего-то большего, они уже было собирались, но режиссер задержал девушку. В это время Тэ стоял в холле, держа в руках пальто подруги. На лице у него играла блаженная улыбка. «Жизнь удалась», — думал он.       Все эти годы он жил без цели, не в силах отпустить прошлое. Жизнь перестала приносить удовольствие, превратившись из монотонного от дома до бара, где он надевал обезличенную маску бармена, и, казалось, сам уже стал частью этих стен, утонувших в полутемном освещении. Он оплакивал потерянную любовь — а после и самого себе, потерявшегося за все эти годы, того, кем он мог бы стать. И даже его детище, его бар, ставший ему убежищем от всех ненастий в мире, вдруг опротивел. Будто улитка вознамерилась поднять бунт против своей же раковины.       Но вот ему открылась сцена. Как глоток воздуха умирающему, она вдохнула в него жизнь, полную красок и смысла. Тэхен словно впервые открыл глаза и увидел широкий горизонт перед собой, бери и наслаждайся.       Суа быстро вернулась и позволила Тэ надеть на нее пальто. Вот она, — подумал Тэ, — та, кто открыла для меня новую жизнь. Они шли по людной улице, ветер бил в лицо, но они не чувствовали холода. Смех, желание жить распирали изнутри. На пути им попался ледовый каток, и, зная свою подругу, Ким не сомневался, что просто так им не пройти.       Снег медленно падал, оседая на одежде и волосах, и освещая темное ночное небо. Площадка была почти пуста, за исключением нескольких шумных подростков и одной стеснительной пары, которая каталась, прижавшись к бортику. Чон Суа, обычно ловкая и изящная, сегодня едва держалась на коньках: ноги разъезжались в стороны, она пыталась их собрать, но тут же теряла равновесие, и, в конце концов, выпрямившись, все равно опасно шаталась.       — Кажется, я выпила слишком много, — хохотала она, с разбега врезавшись в Тэхена.       Грим, скатавшись, почти стерся, тушь под влажными блестящими глазами размазалась, и красные от мороза щеки пылали на разгоряченном лице. И все же, она была так красива.       — Я люблю тебя, — произнесла она с придыханием, держась за его куртку. Волнением горячим приливом обдало парня. Он с нежностью посмотрел на девушку, но сердце стучало быстро не от страсти — ему стало страшно.       — И я… — с опозданием ответил он, но его слова заглушил грохот хлопушек, которые запустили подростки.       «Ничего, все еще можно исправить», — думал он, когда они снова пустились в путь по занесенной снегом дороге. Тэ то и дело смотрел на Суа, но она будто бы и не заметила неуверенность в его голосе, когда он отвечал на ее признание. Эти слова слишком ранили его когда-то, чтобы он отважился произносить их кому-то другому, тем более, такому дорогому человеку.       Но ничего, он заказал столик на двоих в ее любимом ресторане. Там-то он и ответит достойно. Успокоив самого себя, Ким приободрился и в красках начал представлять их совместное будущее, сцену в свете софитов, где они будут главными героями.       Они зашли в ресторан, и пока официант искал имя Тэхена в списке, а Суа снимала пальто, парень осматривал зал. Там, в отблесках свечей, за тонконогим столиком сидела девушка, которую он узнал сразу, даже не видя лица. С короткими волосами, в красивой меховой накидке белого цвета, она вдруг повернула голову и встретилась с ним взглядом. Она изменилась, повзрослела, но не стала менее женственной — детское очарование переросло в элегантность и даже изысканность       — Тэхен, — Суа схватила его за рукав, но проследив за взглядом, сразу заметила Бёль. Она выделялась из всех посетителей, сидя в центре, точно в свете софитов. Суа она напомнила Дейзи Бьюкенен из романа Фицджеральда. — Так вот она какая.       — Суа-я, — Тэхен обернулся, взял ее за руку. Но она лишь улыбнулась, глаза у нее были влажные.       — Я в уборную, скоро вернусь.       Она исчезла за дверью, а Тэ обернулся в зал, откуда к нему мелкими шажками, стараясь идти как можно неприметней, шагала его первая любовь.       — Здравствуй, — милое личико еще сохранило детскую припухлость, но глаза смотрели не по-детски.       — Привет, — ответил парень. — Не стоило, твоим спутникам это наверно не понравится.       Она обернулась, за столиком, где она сидела, недовольно на них глядел ее отец и новоиспеченный муж.       — Ничего, подождут.       — Поздравляю, кстати, — вспомнил Тэхен, глядя на кольцо. Девушка непроизвольно прикоснулась к аккуратному золотому колечку с маленьким сверкающим камнем.       — Спасибо. Ты, похоже, тоже не один?       — Да, она сейчас в уборной, — зачем-то сказал он.       — Мы не виделись в тех пор, и я должна извиниться. За то, что ушла, ничего не сказав, не звонила и не писала. Я хотела начать новую жизнь.       — Так я и знал, — неожиданно даже для себя усмехнулся Ким. — Это было по твоей воле, поэтому ты даже не удосужилась объясниться.       — Я думала, ты поймешь, — опустив глаза, призналась Бёль. — Мне тоже было больно. Писать или звонить, видеть тебя снова — это оказалось выше моих сил.       — Понятно, —кивнул Тэ. — Ты двигалась дальше. Жаль, что у меня на это ушло больше времени. Но если бы ты сказала раньше, может быть, я не был бы так жалок. А так я ждал, думал, вспоминаешь ли ты тоже.       — Я никогда не забывала, — Бёль смотрел ему глаза. Он ответил тем же, и вдруг понял, что ничего не чувствует, только разочарование.       — Надеюсь, ты будешь с ним счастлива.       Девушка вздохнула, мягко улыбнулась и вернулась за столик.       А Тэхен вдруг почувствовал себя опустошенным и ужасно усталым. Ему хотелось выпить, а еще больше хотелось увидеть Суа, услышать ее смех, который бы напомнил ему, что все хорошо, а потом пойти с ней домой, прижать в объятиях и без конца говорить «люблю».       Он сел за стол, подальше от старых знакомых, заказал бутылку вина и уже выпил два бокала, но девушка все не появлялась. Тревога охватила его. На звонок она не отвечала, и парень попросил девушку-официанта проверить женский туалет. Та вернулась через минуту, сообщив, что никого с похожим описанием и с именем «Суа» там нет. Расплатившись, Тэхен выбежал на улицу, но никого не увидел. Он бежал до самого дома, останавливая каждую девушку, хоть сколько-то похожую на ту, кого он искал. Но безуспешно.       Тогда он поднялся в дом. Слабо брезжащий из гостиной свет вызвал улыбку на его лице. Он, радостный, вбежал в комнату, но тут его сердце ухнуло вниз. Комната была пуста, только свет ночника одиноко освещал письменный стол и.... записку на нем.

«Я старалась как могла не замечать ее присутствие, но она всегда была рядом, между нами, я ведь права? Я думала, что со временем смогу помочь тебе ее забыть, но возможно я себя переоценила. Теперь я ухожу. Не держи на меня зла и знай, я не в обиде. Просто мне хочется найти место, где я буду нужна. С любовью, Суа».

      Белая дорога, усыпанная пушистым ковром снега, повернула за угол, и машина неслышно заскользила по трассе. Еще несколько минут, и на горизонте вырос большой дом в два этажа, похожий на замок. С двух сторон тянулись к небу башенки с треугольной крышей, а посередине сквозь огромное окно на балконе виднелась просторная гостиная. Из трубы шел густой дым, отчего от одного только взгляда на дом становилось уютно.       — Вот это чудесно! — воскликнула Мери, и в этот раз она прозвучала не как умная самоуверенная женщина, а как наивная полная надежд молодая девушка, коей она когда-то была. Намджун усмехнулся, и что-то звякнуло — это он протянул ей ключи. Он кивнул в сторону дома и многозначительно улыбнулся. В другой раз она бы не простила ему этого взгляда, но сейчас ее переполняли эмоции, и, поборов гордость, она взяла ключи и побежала открывать дверь, оставляя на снегу глубокие следы.       Припарковав машину, Намджун зашел в дом и застал подругу на балконе второго этажа. Она стояла спиной к комнате, неотрывно глядя в белоснежную даль. Там, за холмами, такими же белыми, как и все вокруг, виднелись маленькие, словно игрушечные дома — это деревня неподалеку. И над домиками то тут, то там змейкой взвивался вверх серый дым из кирпичных труб.       — До чего же красиво, — произнесла Мери, почувствовав сзади объятия парня.       — Мы приезжали сюда с родителями на Рождество, — отозвался Ким. — Пока они были живы.       — Должно быть, у тебя здесь много воспоминаний.       — Да, я и сам не ожидал.       Несмотря на то, что дом сверху донизу отапливался и комнаты были снабжены всеми удобствами, долгое отсутствие жильцов оставило свой след внутри этих стен. Все помещения, отделанные светлым деревом и обставленные тяжелой запылившейся мебелью, будто одичали. Снимая с кресел белые чехлы, Намджун подумал, до чего же они похожи на смирительные рубахи. Его не покидало странное чувство тревоги. Будто в доме, где он когда-то гостил ребенком, остались призраки прошлых лет и невидимым оком следят за ним.       Мери, напротив, была в хорошем расположении духа. Она сразу же нашла самую большую спальню на втором этаже и принялась раскладывать вещи. Она словно расцвела и помолодела, точно сняла оковы.       Миссис Ли как раз переодевалась, когда Ким зашел в комнату с бутылкой вина.       — Убирал в гостиной и вот нашел. Только вспомнил, что хозяева оставили это в качестве подарка.       Женщина взяла в руки бутылку и со знанием дела прочитала этикетку.       — Хорошее вино, — она вернула его Намджуну, — должно быть, ты в близких с ними отношениях, если еще с детства сюда ездишь.       — Не то чтобы в близких, — ответил парень, садясь на кровать. — Они были друзьями с моим отцом. В последний раз я их видел на его похоронах.       — Что они сказали?       — Насчет этого раза? Ничего, они не задавали лишних вопросов.       Она повернулась и обняла парня за шею. На улице у нее играла улыбка.       — Как хорошо, что существуют люди, которые не задают вопросов.       Два дня они провели, выползая из постели, только чтобы поесть. А в остальное время сидели, греясь у камина на первом этаже и поджаривая на огне сладости. У них было бессчетное количество горячего шоколада, музыкальных дисков, оставленных теми же хозяевами, и теплых пледов. Временные рамки стерлись: они просыпались в 9 вечера, а засыпали утром; закат и рассвет всегда встречали на балконе, глядя, как оранжевый свет заливает занесенную снегом деревушку. Опустошив бар, они съездили в ближайший магазин и купили еще пару бутылок соджу и мэкчу*. Там же они отыскали отборную мраморную говядину, которую тем же вечером и приготовили на открытом огне у дома, на мангале, что взяла с собой Мери.       — Боже, я умираю от холода, — стуча зубами, вышла она на крыльцо и накинула одеяло на парня. Он стоял у огня, его руки и лицо покрылись потом, а ноги и спина от холода уже перестали ощущаться.       Он в благодарность кивнул, не желая растрачивать энергию на слова.       — Кажется, это была плохая идея, — озабоченно заметила Мери.       — Брось, я почти закончил.       И правда, едва они зашли домой, едкий дым перестал лететь в лицо и холодный воздух больше не гулял под одеждой, им стало очень хорошо, и запах жареного мяса только улучшал настроение. Они сели на полу, у огня, разложив тарелки посередине разбросанных пуфиков и пледов. Намджун открыл соджу.       — Тебе как, смешать?       — Смешай.       Он налил в небольшие стеклянные стаканы немного соджу и прилично разбавил его мэкчу. Получилась жидкость светло-золотистого цвета.       — Помню, в студенческие годы только его и пила, — со смехом вспомнила женщина. — Соджу был для меня слишком крепок, а от пива постоянно хотелось бегать в туалет. Сомэк** мне нравился на вкус, но уже от трех стаканов меня начинало шатать.       — Я думал, ты умеешь пить, — поддразнил ее Ким.       — Нет, сколько бы не пыталась. А пыталась я много. Столько историй из-за этого произошло.        — Не уверен, что хочу об этом знать, — рассмеялся Намджун и поднял стакан. — Но может увижу сегодня воочию.       Они стукнулись и приступили к мясу. Оно было нежное и хорошо прожаренное.       — Боже, так ведь сегодня Рождество! — вспомнила Мери. Они пила уже третий стакан, и голос ее стал чуть громче.       Намджун вдруг вскочил с места и понесся на второй этаж. Женщина проводила его взглядом до лестницы и смотрела не отрываясь, пока он снова не появился в поле зрения. В руках он нес небольшую серебряную коробку. Мери открыла ее — внутри лежал изящный браслет с выгравированной курсивом надписью: «Hoc erat in fatis».       — Это значит…       — Так было суждено, — подхватила Мери и надела браслет на тонкое запястье. Намджун протянул свою руку, на которой красовался такой же браслет, только шире, с той же надписью. — Красиво. Погоди, у меня тоже для тебя кое-что есть.       Она достала непонятно откуда тонкую квадратную коробку, завернутую в цветную бумагу. Это оказалась музыкальная пластинка.       — Я отобрала и записала свои самые любимые песни. 12 штук — по одной на каждый месяц.       — Тогда какая выпадет на январь? — с улыбкой спросил Намджун. К счастью, в доме остался старенький патефон, который еще когда-то оставляла его мать. Он установил прибор над камином, вытер пыль и опустил иглу на пластинку. Та с легким треском завертелась.

These are all the things I never got to say to you Things I don't even tell my friends.

      Зазвучала мелодия, и с первых строк песня показалась ему знакомой, хотя он слышал ее впервые. Она заполнила комнату, и камин будто бы стал светить ярче.

You're such a snob, but you're such a super girl But anyday now they'll know You're such a snob, but when reconsiderin', you've got all the things I want..

***       — Это прям про тебя, — усмехнулся Намджун, заслушиваясь музыкой. Алкоголь ударил в голову и погрузил парня в приятное ощущение легкой полудремы, когда все вокруг покрывается легкой дымкой таинственности и романтичности, и эти мгновения кажутся исключительными и незабываемыми.       Мери ответила ему улыбкой и встала с пола, пританцовывая в такт музыки. Она медленно покачивала бедрами, обняв саму себя руками, закутанными в шаль, и запрокинув голову. Глаза ее были закрыты, а на лице едва заметно играла блаженная улыбка. Намджун зачарованно смотрел на нее, и слова песни будто исходили от стен и потолка, и проникали к нему в голову, щекотали мозг, вызывая мурашки, и застревали где-то на выходе, отяжеляя сознание.       Вдруг он ясно увидел себя со стороны — и не узнал. Он не узнавал в том, кем остановился, того маленького мальчишку, сидящего в этой же самой гостиной и слушающего рассказы отца; того, кто мечтал изменить мир и шел к великой цели. А что теперь? Теперь его жизнь превратилось в мелочное жалкое существование, состоящее из лжи, укрывательства, уступок совести и коммерческой сделкой. Он стал всем тем, что когда-то презирал, тем, чего всегда боялся. Но водоворот жизни уже увлек его, он тонул, но не мог взяться за спасательный круг, не хотел — это значило бы потерять все, что до этого ему было дорого.       — Ну-ну, ты чего загрустил? — она присела к нему на колени и обвила руками его шею, укрыв своей шалью.       — Красивая песня, грустная только.       — Она бы и не была такой красивой, если бы не была грустной, — будто ребенку объясняла она. — Hoc erat in fatis.       Намджун обхватил ее за талию и уткнулся носом в шею. От нее приятно пахло. А в ее объятиях было тепло и уютно, совсем как когда-то в маминых.       Точно, вдруг вспомнил Джун, вот кого мне она все это время напоминала.       — Hoc erat in fatis, — повторил он.       В полутемной комнате на кровати сидел силуэт парня и не шевелился. На стенах комнаты плясали красные, желтые и зеленые огоньки от взрывающихся за окном салютов. Они отражались и на бледном лице парня, в его задумчивых и грустных глазах. Но он ничего не замечал. В углу комнаты в коробке лежала новенькая мишура и игрушки на елку — Чимин хотел устроить праздник и пригласить всех друзей, ради этого даже отказался от Рождества в кругу семьи, но именно сейчас, в эту самую минуту он оказался в полном одиночестве.       Он так долго пытался от него сбежать. Всю свою жизнь он искал людей, чтобы были поблизости, чтобы забыть о своей боли, о своей «болезни», пытался их удержать, боясь услышать собственные мысли. Но сейчас это оказалось лучшим подарком, какой он мог надеяться получить от жизни.       Чимин лег на кровать и раскинул руки по сторонам. И вздохнул — никогда ему еще не дышалось так свободно. Правда не была приятна, как та ложь, которой он питался годами, но она освободила ему руки, очистила сознание. Теперь на все он взирал новым взглядом и ранее непонятные и пугающие вещи казались теперь очевидными. Пак улыбнулся. Разноцветные огоньки заиграли на его лице. В нем читалась отчаянная решимость и смирение.       Жизнь, сколькими бы мы людьми не были окружены в ее течении, это одинокое путешествие. Осознание этого факта не всегда дается легко, но дарует неоценимую свободу — свободу быть кем захочешь. А это почти делает тебя всесильным.       Сокджин зашел в дом с холодной улицы и, подергивая от резкой смены температуры плечами, снял куртку. Марс тут же взлетел на хозяина, безостановочно лая. Это был не приветственный лай — в нем звучал страх.       — Что такое, Марс? — Ким попытался отцепиться от собаки, но та разодрала пакет с продуктами в его руке и, схватив за рукав, потащила вон из квартиры, парень едва успел взять ключи.       — Ты с ума сошел? Плохой пес.       Марс отпустил рукав и побежал вперед — у Джина не хватало выбора, кроме как побежать следом. Сначала казалось они бегут без всякого направления, но вскоре хозяин проследил логику в передвижениях питомца. На знакомом переулке пес свернул на нужную улицу, и парень понял: они идут к дому Сынён.       — Так вот ты куда спешишь? Она придет сегодня вечером, приятель. Погоди, — кричал запыхавшийся Сокджин, но собака не останавливалась, даже не оборачивалась.       Они свернули в подъезд и галопом промчались по лестнице. У двери девушки Марс остановился и не переводя духу залаял что есть сил.       — Стой, может она спит, — Джин постучал в дверь, но пес словно обезумевший начал скрестись в дверь. Тогда хозяин достал ключи от ее квартиры и открыл дверь. Марс метнулся в комнату, точно пробка, вылетевшая из шампанского. Ким поспешил за ним.       В спальне, в свете луны, на кровати лежала Сынён. Руки ее были сложены на животе, лица не видна.       — Тише, ты разбудишь ее.       Но пес, игнорируя слова парня, подбежал к спящей девушке, положил морду на колени и заскулила. Сынён открыла глаза.       — Извини, он наверно сильно соскучился, — Джин подошел к кровати и посмотрел на девушку. Она была очень бледна, глаза запавшие, в них застыли слезы. — Ты плохо себя чувствуешь?       Она открыла рот, но не нашла в себе сил ответить. В конце, ослабевшая, хриплым голосом, она произнесла:       — Прости меня.       — Что случилось? — Сокджин и сам встревожился не на шутку. Он взглянул на столик у кровати и похолодел: там лежал опрокинутый пузырек с лекарствами. Пустой.       — Боже, нет! — он сел на колени, обхватив тело девушки. Слезы брызнули у него из глаз. — Нет, что ты наделала!       Он набрал номер скорой, сообщил адрес и снова обнял Сынён, всем телом содрогаясь в рыданиях. Она беззвучно смотрела на него полным боли взглядом. Но вот глаза ее затуманились, губы приоткрылись, силясь что-то сказать, но так и застыли неподвижно.       Несмотря на то, что Тэхен с Чимином условились закрыть бар в праздничный день, так как каждый имел свои планы на эту ночь, внутри горел свет, когда Пак открывал дверь заведения. За барной стойкой сидел Тэхен с уже опустевшим стаканом. Рядом стояла наполовину полная бутылка.       — Я вроде бы и удивлен видеть тебя здесь, а вроде и нет, — Чимин улыбнулся и сел рядом. Тэ хмыкнул и достал второй стакан.       — Я сам гораздо больше удивлен, — он налил темно-коричневую жидкость в стакан и добавил к ней льда. — Что стряслось?       — Я наконец понял смысл фразы «двигаться дальше». Все это время мне казалось, нужно просто жить по течению, стараться изо всех сил и удерживать эту ношу на плечах. Но я ошибался.       — И что же она тогда означает?       — Отпустить, — Чимин обреченно улыбнулся. Они осушили стаканы, и Ким потянулся налить еще, но его друг отрицательно покачал головой. — Нет, я хочу оставить ясные воспоминания об этой ночи.       — А я нет, — и Тэ налил себе.       Пак развернулся лицом к залу, оглядывая место, в котором он проводил последние годы почти все свое время. Гирлянды, украшавшие бар к празднику, одиноко и вяло горели на холодных обшарпанных стенах. Он помнил, как они впервые приобрел это место, как тогда были счастливы и воодушевлены. Впрочем, этот бар не раз их выручал и становился домом, когда они в этом нуждались. Много хороших вечеров они здесь провели. И теперь, когда он все изменилось, на душе стало очень тоскливо. Стало жаль потерянных чувств, и он попытался вызвать капельку нежности и тепла, оглядывая эти стены, но безуспешно. Тогда Чимин снова повернулся к Тэхену и без сожаления сказал:       — Знаешь, я думал, это место достаточно нам послужило. Может пора двигаться дальше?       Тэ улыбнулся.       — Отпустить? — в его голосе звучало облегчение. — Я тоже об этом думал.       — Вот и славно, — Пак со спокойной душой вздохнул. «Так легко!», — подумал он. — Ладно, давай еще по стаканчику. Думаю, ничего не случится, праздник все-таки.       На утро Намджун проснулся от громкого звука — это мобильный верещал у самого уха. Голова раскалывалась, и он с трудом выпутался из простыни и нажал на кнопку.       — Алло? — в трубке что-то кричал знакомый голос, но он никак не мог припомнить, кому он принадлежит. — Постой, что? Кто это? А, Джевон-а, что случилось?       Мери в домашней пижаме спустилась с лестницы, держа в руках стакан с кофе. Видимо, услышала, как Ким с кем-то говорит. Лицо у нее было встревоженное. Из-за этого волнение передалось и ему       — Стой, повтори еще раз, — голова плохо соображала, но Намджун сделал усилие. Голос в трубке торопливо говорил, и с каждым словом внутри него все холодело.       — Нет, — выдохнул парень, дослушав рассказ. Голос в трубке продолжал говорить, но Намджун уже опустил трубку. Мери не сводила с него глаз, задержав дыхание и не решаясь заговорить. Парень посмотрел ей в глаза и прошептал: «Это конец».       Тем временем Хосок вернулся домой после долгих блужданий по занесенным снегом улицам. Он замерз, пальцы дрожали, а голова болела после целой ночи невеселых мыслей. Вот он окажется в родных объятиях, и все изменится к лучшему. Но стены его встретили холодным и пустым молчанием. Он сел на кровати, совсем как Чимин накануне, опустил голову и заплакал. Боль не пройдет еще очень долго.