Путешествие Мальчика с Луны

      Чонгук передвигался в темноте, полагаясь исключительно на осязание. Руки скользили по шершавой стене, а ноги ступали по полу, то и дело спотыкаясь о камни и другой мусор. Вскоре привыкшие к тьме глаза начали различать впереди силуэты арки и длинного коридора, ведущего в дальнюю комнату. Чем дальше по коридору он шел, тем светлее прорисовывались очертания помещения. То была галерея, где некогда выставлялся Юнги, сгоревшая несколько месяцев назад. Теперь, из-за каких-то юридических разногласий, место пустовало, став прибежищем для всяких бродяг и хулиганов. «И я один из них», — мрачно подумал Гук и споткнулся о стальную стойку, оставшуюся от ленточных ограждений в бывшей галерее. Парень остановился и затаил дыхание. Сердце в груди бешено стучало. Выждав секунд двадцать, он пошел дальше и вскоре увидел залитую лунным светом террасу с вытянутыми изящными арками. Их края почернели, но они все так же возвышались на фоне неба, нерушимые и чарующие.       Вдруг в одном из них возник человеческий силуэт. Он находился по ту сторону галереи, полностью погруженный во тьму. Он заговорил:       — Я должен знать, по-настоящему ли все это! — шептал человек, но его слова эхом разносились по галерее. В голосе чувствовалось отчаяние. И хотя говоривший обращался к кому-то другому, у Чонгука мурашки пошли по коже. И не только потому, что голос принадлежал Юнги, ведь это он знал, и по этой же причине пришел сюда за ним следом. Макнэ впервые услышал такой неподдельный ужас в родном голосе.       Гук не услышал последовавшего ответа, как снова раздался голос Юнги.       — Я не хочу тебя терять! — голос сорвался на крик и перешел в плач. Раздался глухой стук: Мин упал на колени. Всхлипывания, умноженные эхом, заполнили весь зал. Казалось, весь мир задрожал в безутешном рыдании.       Чонгук стоял, не смея пошевелиться, точно статуи, когда-то украшавшие эти комнаты. Ноги будто приросли к полу. Он должен был броситься, обнять, успокоить или разоблачить, — но не смог сдвинуться с места. Закрыв глаза, он пытался подавить эту волну страха и отчаяния, охватывавшую его вслед за хаосом, воцарившемся в его мире и заставлявшим небо над головой дрожать от плача.       Он покинул заброшенное здание не дожидаясь, пока диалог закончится, и стал бродить в ослепительных огнях ночного города, улица за улицей, не поднимая головы. Ни цели, ни маршрута. Совсем как в жизни. Чонгук будто специально оттягивал время, давая Юнги возможность подготовиться к его приходу, чтобы сохранить то, что осталось от их отношений. Чтобы продолжать обманывать себя. Чтобы мучительное признание прозвучало немного позже, позволяя обоим немного передохнуть и подготовить израненные сердца. Но с каждым шагом решительность парня таяла, и он с сожалением вспоминал о временах, когда он пребывал в сладком неведении и у него на душе не было сомнений. Теперь же правда, омерзительная, жесткая и неизбежная, стала неотрицаемой: у Юнги кто-то есть. И все, чего хотел Чонгук, — забыть об этом. Закрыть глаза и снова проснуться в их старой квартире, в то время, когда мир вокруг них рушился, но связь между ними была несомненной и непоколебимой. Или… намного раньше?       Когда Чон вернулся домой, по кухне витал сладкий аромат свежеприготовленных оладий. Юнги, одетый в фартук, встретил его у порога с улыбкой на лице.       — Где тебя носило? — Мин деланно нахмурил брови. В одной руке он держал кухонную лопаточку, а вторую положил на пояс.       Чонгук остановился и заглянул в глаза хену, будто надеясь найти в них подтверждение того, что все было неправдой и только привиделось ему. Но то, как виновато старший отвел глаза, говорило об обратном.       — На работе пришлось задержаться, — соврал Гук.       — Я сделал оладьи, вдруг захотелось, — пояснил, будто оправдываясь, Юнги. — Будешь?       — Сейчас, только переоденусь.       Чонгук прошел в ванную комнату и закрыл дверь. Ополоснув лицо водой, он уставился в отражение зеркала. Парень по ту сторону смотрел на него равнодушным взглядом. Он сжал края раковины, его сильные руки задрожали в приступе ярости. «Что же мне делать?». Неужели он настолько любит Юнги, что позволит ему обманывать его и дальше? Или дело в другом? Он, точно маяк, сопровождающий корабли, был всегда возле Юнги. Но теперь этот корабль плыл к другому берегу, а зачем нужен маяк, если нет корабля? Вся его жизнь, с самого детства, была сосредоточена вокруг Юнги, и, если Чонгук его сейчас потеряет — он потеряет гораздо больше, чем друга или парня. Он лишится чего-то очень важного в самом себе, а это — страшнее всего. А может, это не так уж и плохо? Может именно это и нужно — потерять себя, чтобы найти снова?       Когда Чон вышел, Юнги уже сидел за столом.       — Кто вообще сказал, что оладьи подаются на завтрак? — сказал Мин. — По мне, так это идеальное блюдо в любое время суток.       Младший посмотрел в родное лицо напротив и понял: «Нет, не сегодня». Сегодня у него нет сил ни перечеркивать и ломать прошлое, ни создавать новое. Он улыбнулся почти искренне.       — Хорошо, что это не запрещено законом, и мы можем есть оладьи на ужин.       — Будь это запрещено законом, я бы устроил революцию, — рассмеялся Юнги.       — А я бы тебе помог, — подхватил Чонгук.       Оладьи были невероятно вкусные и источали приятнейший теплый аромат. После длительной прогулки по холодным улицам, дома, наполненном этими запахами, стало еще уютней. Чонгук принял горячий душ, и кошмарные воспоминания почти казались сном, и он с удовольствием лег в кровать, в объятия хена. На сердце еще было немного тревожно, но он уже слишком привык к этому чувству, чтобы обращать на это внимание.       — До чего же хорошо, — произнес макнэ, чувствуя крепкую руку старшего у себя на плече и вдыхая запах его тела. И как только он это сказал, на него накатила волна грусти. Он подумал: «Сколько еще так будет? Десять лет? Год? Месяц? День?». Но тут усталость завладела им, отодвигая другие чувства. — Вот бы так было всегда.       Он уткнулся в бок старшему и засопел. Однако Юнги все не засыпал. Он неотрывно смотрел в потолок, будто заглядывал в приоткрытую дверь, ведущую в другие неведомые миры.       — Малыш, малыш, прости меня, малыш, — зашептал он, крепко удерживая в руках спящего Чонгука.       Наутро, когда Чонгук проснулся, Юнги уже не было дома. Писатель умылся, оделся, пожевал холодные оладьи, оставшиеся с вечера, и, уже выходя из дома, связался со своим агентом, от которого на телефоне копились пропущенные вызовы.       — Прости, был занят эти дни. Что такое?       — Ничего, просто хотел напомнить, что в следующую пятницу намечается афтепати в честь окончания съемок фильма по твоей книге. Ты ведь будешь там присутствовать?       — Сейчас только начало недели, и ты меня уже нагружаешь, — проворчал Гук, садясь за руль.       — И еще, у меня есть к тебе разговор. Не телефонный.       — Хватит воду мутить, — начал возражать писатель. — Говори, что там.       — Приезжай ко мне в офис, и узнаешь.       — Черт бы его побрал, — положив трубку, недовольно сказал парень и завел машину.       Когда он подъезжал к зданию, его мысли невольно вернулись к событиям прошлой ночи и голосу, навсегда теперь отпечатавшемуся в его голове. «Я должен знать, по-настоящему ли все это! Я не хочу тебя терять!». Дрожь пробежала по телу парня. Он завернул за угол и спустился в подземную парковку. Юнги страдает, и Чонгук ничего не может с этим сделать. Он был обманут, но почему-то хотел дать Мину все, что тот желает. Даже если это будет нож, которым Юнги пронзит его спину.       Чонгук поднялся на лифте и вышел оттуда, все еще пребывая в своих мыслях. Как вдруг громоподобный хлопок привел его в чувство, и в следующую секунду он стоял, обсыпанный конфетти и окруженный коллегами. Они хлопали и что-то кричали, широко улыбаясь и глядя на него. Парень недоуменно смотрел в ответ. Он будто стал жертвой нелепого розыгрыша, и ему стало страшно от мысли, что они как-то разузнали о них с Юнги.       — Наш Чонгукки, — его агент, сияющий и сильно потеющий, подошел, похлопал парня по спине и вручил ему листок. — Тебя номинировали на литературную премию Азии!       Окружающие одобрительно закивали и снова начали хлопать, кто-то засвистел. С хлопком откупорили шампанское, каждый старался подойти и пожать руку. Десятки лиц мелькали перед глазами, шампанское пузырьками приятно щекотало во рту, Чонгук улыбался, но едва ли осознавал происходящее. Когда все вышли из комнаты, Джихун, его агент, с довольным выражением лица сел на край стола и посмотрел на писателя.       — Так вот зачем ты позвал меня, — произнес Чон, отрываясь от письма и садясь в кресло напротив.       — Ну да, а ты будто не рад? — мужчина озадаченно поправил очки.       — Рад, хотя не слишком понимаю, за что меня номинировали, — усмехнулся парень.       — Ну как же, за «Мальчика с Луны». Твой роман стал бестселлером!       — Удивительно, что кто-то читает это.       — Они еще не знают, что ты пишешь вторую часть, — самодовольно заявил Джихун, а затем нахмурился. — Ты ведь пишешь?       — Пишу, или она меня пишет, — отмахнулся Гук.       — Кхм, ну ладно, но это не единственное, почему я тебя пригласил к себе, — мужчина сел на стол и сложил руки в замок, серьезно поглядев на собеседника.       — Что там еще?       — Дело в том, хмм… Как бы сказать? Дело в том, что со мной уже довольно продолжительное время пытаются связаться некто, называющие себя эм… твоими родителями, — осторожно начал агент, зная о детстве в приюте своего приятеля.       — Что? — Чонгук решил, что он ослышался. Такого он точно не ожидал.       — Да, именно так. Я не стал беспокоить тебя, пока не убедился, что это не какая-то шутка. Но буквально вчера я получил документы из приюта, подтверждающие это, — сообщил он и ненадолго замолчал. — Они говорят, что узнали тебя по фотографии на обложке последней книги. Говорят, ты не слишком изменился с малых лет. Я тоже сравнил фотографии и… в общем, так и есть. Неудивительно, что они узнали тебя.       Чонгук задумался. Родители. Это то, чего у него никогда не было и что он никогда не стремился иметь. Так зачем они вдруг появились? Ему стало страшно. Джихун кашлянул и заерзал в кресле.       — Они хотят встретиться, Чонгук. Что ты думаешь?       Парень поднял глаза. В его взгляде сквозили напряжение и растерянность.       — Так это правда… они? Ты уверен?       Мужчина кивнул. Чонгук поднялся с кресла и отвернулся к стене.       — Знаешь, я никогда не пытался их найти. Не знаю, просто... Я никогда не чувствовал себя одиноким или обделенным чем-то, хотя, наверно, всю жизнь таковым и являлся. Как так получилось, что я этого не осознавал?       — Так мне передать, что ты согласен встретиться? — не понял Джихун и тоже встал. Гук обернулся.       — А? Да, то есть… Ладно. Это… Когда?       — Когда тебе удобно?       — Ты знаешь мое распиание лучше меня самого, так что сам выбери день, — рассеянно отозвался парень.       — Тогда я запишу на послезавтра?       — Так скоро? Хотя, что толку оттягивать. Хорошо, — сказал Чонгук и попрощался с мужчиной.       Время пролетело незаметно. Писатель был занят, посещая мероприятия в честь окончания съемок фильма, давал интервью, принимал участие в конференциях. И это хорошо, иначе бы его голова пошла кругом от волнения и тревожных мыслях о предстоящей встрече, Юнги и его загадочном полуночном собеседнике. И вот, назначенный день наступил, и тогда Чон пожалел о том, что не сумел морально подготовиться.       Он сидел в кафе, ожидая прибытия своей семьи. Семья. Это слово никогда для него ничего не значило. Ему были незнакомы теплые чувства внутри узкого круга людей, связанных кровными узами. Он никогда не дрался с братом или сестрой за любимые сладости и его никогда не целовали за хорошие оценки. Но он познал другого рода любовь. И теперь, эти обыденные для него чувства казались чем-то пугающим.       Чонгук, в красивой голубой в белый горошек рубашке и шерстяном свитере, безмерно волнуясь, сидел и теребил кружева на салфетке, подставленной под стакан с морковным соком, который он заказал. Все его существо желало устремить глаза на входную дверь и не отводить, но вместо этого он сосредоточился на плескающейся оранжевой жидкости перед собой, тем самым надеясь избежать внезапного зрительного контакта. Каждый раз, едва к его столику кто-то приближался, его тело и сознание напрягались до предела, и каждый раз он вздыхал с облегчением, едва те покидали его поле зрения.       Но вот входная дверь открылась, и парень боковым зрением увидел двоих людей, нерешительно остановившихся в проходе. Невысокая стройная женщина, одетая в светлые тона, держала под руку высокого мужчину в пальто. С полминуты они шептались между собой, затем направились к столику Чонгука.       — Чон Чонгук-щи? — произнес приятный мужской голос.       Гук тут же поднялся с места и поднял взгляд на вошедших. Одно мгновение ему казалось, будто он смотрит в зеркало: так сильно мужчина был похож на него — тот же овал лица, такие же темные взъерошенные волосы и ни с чем не сравнимый изгиб губ, придающий лицу некоторую дерзость. Но внешность отца была мужественнее и жестче, чем у его сына — наверное, виной тому были морщины в уголках глаз и на лбу. Женщина выглядела молодо, ее возраст выдавала лишь едва заметная складка между бровями. Она взволнованно смотрела на Чонгука, не отпуская руку мужа, будто пытаясь спрятаться за ним.       — Прошу, садитесь, — поспешно отозвался парень и закашлялся. Все трое сели за стол: мужчина и женщина с одной стороны, Чонгук с другой — прямо посередине. Официант подошел и принял заказ. Наступила неловкая тишина, от которой Гук пытался спрятаться за своим стаканом с соком, который вскоре опустел. Он заказал еще один. Секунды шли мучительно долго, зато мысли в голове метались с фантастической скоростью, и не за одну из них парню не удавалось ухватиться. Однако все они несли в себе оттенок запоздалого сожаления о том, что эта встреча не должна была состояться.       — Мы хотим объясниться и за многое попросить прощения, — снова заговорил мужчина. Женщина молчала, почти испуганно глядя на Чонгука. — Мы были вынуждены оставить тебя тогда, потому что попросту не имели возможность дать тебе достойного существования.       Мать закивала, на ее глазах выступили слезы.       — Я все понимаю, — кивнул Гук, чувствуя, как от напряжения его внутренности будто скрутило.       — Это было самым тяжелым решением в нашей жизни, мы… — и тут голос отца, до этого спокойный и размеренный, дрогнул. Он опустил голову, с шумом выдохнув воздух.       — Не прошло и дня, чтобы мы не вспоминали тебя, — тут же пришла на помощь супруга. Голос ее оказался донельзя нежным, чуть хрипловатым. — Мы любили тебя больше жизни и лишь потому решились на такое.       — Мы жили бедно, очень бедно, — продолжил мужчина. — И не хотели тебя обрекать на эту жизнь. Мы молились, чтобы тебя усыновили обеспеченные люди из хорошей семьи.       — И лишь просили, чтобы тебе оставили твое имя — Чонгук. Так звали твоего дедушку, — с теплой улыбкой, от которой дрогнуло сердце парня, произнесла женщина. — Когда дела наладились, мы хотели найти тебя, но… не смогли найти в себе силы посмотреть в твои глаза. Прости нас за это.       Она заплакала, уткнувшись в плечо мужа. Тот, напротив, вновь приобрел самообладание — казалось, слабость супруги делала его сильнее.       — Я рад, что все сейчас хорошо, — со слабой улыбкой ответил Чонгук. Внешне он сохранял спокойствие, но внутри него бушевала буря: все его естество противилась неведомым ощущениям, мозг кричал: «Что ты здесь делаешь? Кто эти люди для тебя?», но при виде этих слез его сердце разрывалось на части. — Я не виню вас ни в чем.       — Мы рады видеть, как ты преуспел, — с гордостью отозвалась мать. — Мы и не предполагали… Но, когда увидели твое фото на обороте книге, которую нам дала Чунхи, сразу узнали тебя. И подумали: может это знак?       — Чунхи? — переспросил Гук.       Мужчина с женщиной переглянулись. Затем Чон-старший покопался в бумажнике, достал фотографию и положил на стол.       — Это твоя сестра, Чонгук, — сказал отец с мягкой улыбкой. — Она увлекается литературой и очень любит твои книги.       Парень взял в руки фотографию. Оттуда на него смотрела миловидная школьница с длинными волосами и лукаво улыбалась.       — Красивая, — заметил он.       — Я понимаю, все это слишком много, чтобы принять сразу, — с волнением в голосе заговорила мать и протянула руки, будто желая прикоснуться к сыну, но остановилась на полпути. — Но мы надеемся, что когда-нибудь мы снова сможем стать семьей.       Чонгук поднял на нее глаза, и встретился с ней взглядом, и в этом взгляде было все: и надежда, и боль, и радость от встречи, смешанная с переживаниями, волнение и, больше всего, — любовь.       Солнце уже село, когда он вернулся домой. Юнги заперся в мастерской, и Чонгук не стал его беспокоить. Он сел за свой рабочий стол и открыл ноутбук. Когда эмоций становилось слишком много, когда он сам не понимал, что чувствует — писательство всегда помогало ему разобраться в себе, привести мысли в порядок. Но сейчас он сидел перед светящимся экраном, и внутри него была пустота, невосполнимая ничем. Ему казалось, будто всю жизнь его хитро и умело обманывали, будто все, чем он жил, являлось ложью. А реальность, лучше всяких снов, вдруг свалилась ему на голову и сделала несчастным — от осознания того, сколько времени было безвозвратно потеряно.       Вдруг из мастерской раздались звуки пианино — это хен снова сел за инструмент. В последнее время он часто музицировал, объясняя это тем, что это помогает ему сосредоточиться. Чонгук пошел на звук и остановился в проходе. Пальцы Юнги бегали по клавишам, брови были сосредоточенно сдвинуты, глаза чуть прикрыты. Глядя на эту картину, макнэ почувствовал укол вины: за все эти годы, проведенные вместе, он так и не научился у хена играть на пианино. А ведь сколько они говорили об этом, но почему-то никогда не пытались по-настоящему. Почему — Чонгук не знал.       Он вошел в комнату и сел рядом со старшим. Тот лишь посмотрел на него и продолжил играть.       — Это ты сочинил? — спросил Гук, когда Юнги закончил.       — Да, — ответил парень и улыбнулся. — И знаешь в чем плюс создавать что-то новое самому? Никто не сможет сказать, что ты ошибся.       — Научи меня, хен.       Чонгук неумело повторял за изящными движениями тонких пальцев Юнги, но ему не хватало скорости и гибкости. Он то и дело ненароком задевал лишние клавиши, но старший продолжал хвалить его и улыбаться. И чем дольше это продолжалось, тем шире становилась его улыбка, открывая десна. Чонгук любил, когда Юнги так улыбался — потому что это значит, тот улыбается по-настоящему, значит, он счастлив.       — Хен, а ты счастлив? — спросил макнэ.       — Временами я счастлив, временами нет, как и любой другой житель планеты. Так что это не имеет значения. Счастье должно измеряться не в количестве, а в глубине. И, поскольку везде должен быть баланс, чем глубже счастье, тем глубже и страдания. Тогда все будет справедливо.       — Верно, — отозвался Чонгук и опустил голову хену на плечо. Он хотел поделиться с Юнги, хотел рассказать о том, что у него появилась семья, но, как это обычно бывает, самые важные слова труднее всего произнести.       Этой ночью Чонгук почти не спал. Он не мог перестать представлять в голове картины возможного будущего: семейные праздники, совместные путешествия, дни рождения, проведенные в кругу родных — столько всего, что он не успел сделать. Он не мог забыть чуть хриплый нежный голос матери и такие теплые и родные глаза отца. И сестру, которая так похожа на него, и любит те же книги, что и он. Она в этом году заканчивает школу и тоже хочет писать. Лежа в кровати, Чонгук улыбнулся в пустоту. Туман расползался, и жизнь, которой у него никогда не было, мерцала перед ним в самых сказочных красках. Стоит только протянуть руку — и вот она.       Сегодня днем, уже покидая кафе после нескольких часов разговоров с родителями, пролетевших точно минуты, он пригласил их на мероприятие по окончанию съемок фильма. Их сияющие глаза и слезы счастья говорили о том, что он все сделал правильно.       От возбуждения у него кружилась голова и он пошел на кухню выпить воды. Там на столе он увидел письмо — номинацию на премию. Он совсем забыл о нем, но теперь, когда наступило затишье, оно предстало в совершенно ином свете. Тогда, погруженный мыслями в их отношения с Юнги, Чонгук не обратил должного внимания на это. Но теперь — этот невероятный и неожиданный успех стал еще одним паззлом в картине будущего, о котором он и не смел прежде мечтать.       И только одна частичка не подходила для завершения. Чонгук посмотрел на спящего хена, и сердце его сжалось. Он никак не мог в себе найти силы, чтобы спросить у Юнги о том разговоре, свидетелем которого он стал. Он не был зол на то, что Юнги нашел ему замену — скорее, был расстроен тем, что у старшего такая необходимость возникла. Но чем дольше он притворялся, что все в порядке, тем больше понимал: так продолжаться не может. Конец неизбежен. «Возможно, думал Гук, — нам нужен перерыв. Хен разберется с тем, другим, эти отношения скоро ему надоедят, и он снова вернется ко мне. А я тем временем сосредоточусь на работе и на… семье». Такой расклад казался наилучшим: Чонгук не решался совсем оборвать отношения с Юнги, но чувствовал необходимость провести время порознь и отдохнуть друг от друга.       Писатель пересек комнату и направился в мастерскую. Он редко заходил туда в отсутствие Мина и не видел многих последних картин. Самая свежая все еще стояла на мольберте. Она была сплошь черная, лишь одна человеческая рука выглядывала из края, будто бумага — точно портал — соединяла миры, и кто-то тянулся сюда издалека, наощупь шарил рукой по воздуху, но вокруг была лишь тьма, которая заглатывала случайно забредшего сюда. И тут парень увидел на рисунке еще одну деталь: вторая рука, человеческая или нет — непонятно, одетая в черную перчатку, — тянулась с другой стороны. Она ладонью подставилась человеческой руке, словно увлекая ее куда-то. Будто приглашение на танец от Демона.       Чонгук нахмурился и огляделся по сторонам. Отовсюду на него смотрели безликие лица, безмолвно кричащие рты и слепые глаза. Юнги больше не рисовал море — оно поглотило все, и остались только пугающие образы, восставшие с самых глубин сознания художника.       Прошло всего несколько минут, что Гук провел в этой комнате, но он уже чувствовал, как холод, сковывавший его прежде, снова охватывает его. И это он лишал Чонгука сил и веры жить так, как он мог бы жить — там, на светлой стороне.       Чонгук вернулся в постель к спящему Юнги с решением, которое ему долго не давалось — решением, что их пути с хеном должны разойтись. Оставался другой вопрос: когда это должно произойти?       В день мероприятия Чонгук проснулся рано. Юнги дома не оказалось, но он не беспокоился. Художник часто пропадал вне дома, и до начала вечера оставалась уйма времени.       Гук неторопливо принял душ и заварил кофе. Когда он завтракал яичницей, ему пришло сообщение от сестры: «Файтин, оппа! Увидимся вечером». Он, улыбаясь, напечатал ответ. За последние две недели он виделся с семьей еще несколько раз. И теперь он начал потихоньку понимать, почему Юнги так тяжело переживал потерю родителей.       Что до сих пор удивляло и поражало в семейных отношениях, это то, как люди, порой вовсе не понимая и не разделяя взглядов и интересов друг друга, имея совершенно разные ценности и мировоззрение, могут, несмотря на все это, любить, заботиться и жертвовать собой так самозабвенно, ставя интересы семьи и отдельных ее членов превыше собственных. И чувствовать эту любовь и заботу на себе, абсолютно не имея на это причины, кроме кровного родства, было волнительно и чудесно. Будто два крыла, надежных и мощных, выросло за его спиной.       В тот день солнце светило необычайно ярко, но несмотря на это, воздух оставался холодным. С улицы несло свежестью, и парень решил прогуляться, и собрался в спортзал. Когда он вернулся, был третий час. Дома никого не было. Чонгук позвонил Юнги, но никто не ответил. Тогда он начал потихоньку готовиться к вечеру: сбрил щетину, выросшую за два дня, привел в порядок костюм. Волнение усилилось. Он еще несколько раз набрал хена, но результат был все тот же. Время выходить почти пришло, и Гук потерял надежду, что художник придет. Возможно, он и вовсе забыл об этом, хоть макнэ и напоминал каждый день.       Писатель надел смокинг, уложил волосы и посмотрел на себя в зеркало. Он выглядел как обычно, но сколько бы он ни пытался скрыть от самого себя, сколько бы ни пытался отрицать, — где-то глубоко внутри, в глубине подсознания, там, куда он и сам не мог добраться, он чувствовал, что отсутствие Юнги в такой важный для него час разбивает ему сердце. Еще раз. И весь этот самообман, которым он занимался последние несколько недель, эта попытка игнорировать правду, это глупая и бессмысленная мысль, что еще что-то можно спасти — они отравляли его мечты и убивали в нем всякую надежду.       Ослепительный свет софитов, шелестящие платья, яркие улыбки и смесь ароматов духов. Сердце Чонгука прыгало в груди, и каждый раз, когда он пожимал руку очередному важному человеку, оно делало двойное сальто. Прячущиеся за его спинами родители и сестра, смущенно и с гордостью за него улыбаясь, удваивали испытываемое им счастье. Возбужденный и порядком выпивший Джихун все суетился рядом, не переставая благодарить парня.       Гук и сам не замечал, как улыбается. Он выпил шампанского, и теперь происходящее было поддернуто легким туманом, замедляющим реальность и будто накинувшим на нее прозрачную сверкающую пленку, и все вокруг стало красивей и значимей.       Под конец вечера, пока мать с сестрой одевались, он вышел на террасу со своим отцом. Холодный воздух бодрил и деликатно остужал разгоряченную голову.       — Чонгук-а, — ласково начал отец, поворачиваясь к сыну, и парень почувствовал такой прилив нежности, и не зная куда ее деть, подарил в ответ улыбку. — Знаешь, у нас с твоей мамой давно была мечта поселиться на острове Чеджу, купить частный дом и жить там, ловить рыбу, выращивать овощи. И чтоб был большой двор, чтобы внуки там резвились. И представь, как здорово было бы отмечать там Новый год!       — Это чудесная мечта, — отозвался Гук.       — Раньше у нас не было возможности для этого, но теперь, когда мой бизнес пошел в гору, мы смогли купить землю и начать строить дом. К лету все будет закончено, и может ты… может ты хотел бы пожить там с нами? Ты бы мог продолжать писать книги там, — с надеждой произнес отец.       Чонгук замолчал.       — Мне нужно уладить кое-какие дела, — наконец ответил он и встретился взглядом с отцом, и снова подивился тому, как на него похож. — Но после, возможно, я так и сделаю. Я тоже этого хочу.       Возвращаясь домой, он попросил шофера высадить его пораньше и пешком дошел до дома. Счастье, словно огромный шар, переполнял его до краев, оно было так велико, что, казалось, он вот-вот взорвется, ибо он был слишком мал, слишком ничтожен для такой громадной силы, такой любви, об одной мысли о которой, тело словно наэлектризовывалось и по нему растекалось тепло. Чонгук уже чувствовал приятное дуновение ветра Чеджу на своем лице, пальцами ног ощущал приятное покалывание от белых кружев пены на холодных волнах. Он увидел себя, улыбающегося и счастливого, пишущего под сенью дерева на фоне роскошного пейзажа. Шагая по холодным улицам Сеула, он улавливал аромат домашней выпечки, приготовленной матерью, в новом доме на острове Чеджу. И взгляды вокруг смотрят на него с такой любовью и гордостью, и он тонет в них, тонет...       Из блаженных мечтаний Чонгука привел в чувства вид незапертой входной двери в их дом. Чонгук дверь закрывал, он в этом не сомневался — значит, это Юнги. По крайней мере, макнэ на это надеялся. Чувствуя странное липкое ощущение в животе, парень оказался в гостиной, потонувшей во мраке. Страх пробрался под кожу, заставляя Чонгука вжать голову в плечи. Собственная квартира вдруг показалась ему такой чужой, силуэты мебели в застывшей комнате будто оживали, дышали и молча наблюдали за каждым его движением. Отовсюду на него таращились тысячи глаз — и все же никогда он не чувствовал себя таким одиноким и покинутым. Он уже было потянулся к выключателю, как услышал звуки, доносящиеся из мастерской. Не включая света, он направился в ту сторону и заметил на полу у приоткрытой двери в мастерскую тонкую полосу, прочерченную луной. Она, точно стрелка-подсказка в видеоигре, указывала Чонгуку путь. Голоса стали громче. Гук замер за дверью, прислушиваясь. Неужели Юнги осмелился привести кого-то к ним в дом?       — Прости, что сомневался в тебе, — говорил Юнги. — Тебе обязательно уходить? Нам ведь так хорошо вместе, малыш. Я люблю тебя...       Чонгук, решив положить всему конец, резко распахнул дверь. Юнги обернулся. В его взгляде читалось недоумение, страх, беспокойство. Мастерская, как и вся остальная часть дома, тоже была погружена во тьму. Но луна, удивительно большая и яркая, освещала эту комнату с особым усердием, будто пыталась пролезть в большое, высотой во всю стену, окно. Из-за этого все предметы в комнате подсвечивались каким-то магическим светом, и были видны и без горящей лампочки.       — Что такое? — встревоженным голосом заговорил Юнги. — Как ты сюда зашел?       Он стоял перед мольбертом с очередным уже законченным рисунком, натянутым на деревянный планшет. Вокруг валялись другие рисунки, старые вперемешку с новыми. Краски, бумага, незаконченные эскизы, книги были свалены в одну кучу.       — Через дверь, — настороженно ответил Чонгук. — Где ты был, хен? Почему не отвечал на звонки?       — Хен? — удивленно переспросил Юнги, нахмурив брови. — Ты меня знаешь? А, только не говори, что ты фанат, пробравшийся в мой дом. Если это так, убирайся сейчас же, я вызову полицию.       — Что? — Гук пытался понять смысл слов старшего, придать им какое-то объяснение. Но в этот раз странность их выходила за всякие пределы, и макнэ сдался. — Хен, это я, Чонгук!       — Перестань называть меня хеном! — художник разозлился. Его глаза горели недобрым огнем. Он повернулся к младшему, будто защищая спиной картину за собой.       — Хватит шутить, — Чонгук тоже начал терять терпение. — С кем ты сейчас разговаривал?       — Не твое дело, уходи из моего дома. Ты вломился без разрешения. Это незаконное проникновение, — Юнги потянулся за сотовым, чтобы набрать номер, но Чонгук отобрал его и бросил в сторону. Тот угодил в кучу тряпья. Грудь старшего поднялась от сдерживаемой ярости, вены на шее вздулись, а руки, сжатые в кулаки, задрожали.       — Да как ты смеешь?!       — Дверь же была открытой, хен... И к тому же, мы вместе живем, — почти плача умолял Гук.       На мгновение взгляд Юнги стал растерянным. Затем он пробормотал что-то себе под нос, посмотрел за спину, на картину, и снова с уверенностью заявил:       — Ты ошибаешься! Ты не в себе! Уходи, я вызываю полицию!       — Хен, хен! Приди в себя! Ты что, правда меня не узнаешь? — Гук подошел и схватил старшего за рукав. Представление, разыгрывающееся у него перед глазами, казалось таким реалистичным, что он сам едва не поверил в то, что его хен перестал его узнавать. Слезы потекли у него по лицу, и он больше не пытался казаться сильным. — Хен, это же я, твой малыш.       После этой фразы выражения лица Юнги мгновенно изменилось. Он с яростью и оскорблением скинул с себя Чонгука, и тот повалился на пол.       — Да кто ты такой, чтобы такое говорить? Ты... ты вообще никто! — бросил он ему в лицо, глядя сверху вниз с презрением. — Мой малыш... тебе с ним не сравниться. Мой малыш, он здесь. Он всегда со мной, верно?       Юнги повернулся и с нежностью провел пальцами по полотну, продолжая ворковать. Тогда-то Чогук наконец увидел, что там было изображено. Его собственный портрет в натуральную величину, написанный еще в старой квартире, возвышался над ним, словно Бог. На нарисованном лице читалось мрачное торжество.       — Вот мой малыш, мой Мальчик с Луны, — говорил Юнги. — Моя единственная любовь, мой лучший друг, мой Ангел-хранитель, — он повернулся к так и оставшемуся на полу Чонгуку. — А ты! Кто ты такой? Убирайся, — его расширенные зрачки блуждали по комнате и вдруг остановились на парне. В них отчетливо читалось непонимание, презрение.       Все это время Чонгук ошибался. Он искал того, кого Юнги от него прятал, а тот всегда был на виду — невидимый и вездесущий призрак, он был даже в нем самом — это он его породил! Все это время, в каждом слове, в каждом взгляде, он разделял их, забирал Юнги у него, а тот и не знал. Не знал, что тот, кого он любил больше всего на свете, перестал его узнавать. Он забывал их первую встречу, первый поцелуй. Он помнил эти прикосновения, и приписывал их другому человеку — нет, чему-то гораздо более сильному, чем человек. Бесплодному духу, идее, которую Чонгук никогда не сможет одолеть.       — Хен, — шептал гук, заливаясь слезами. — Это я, хен! Я все это время был твоим малышом, твоим Мальчиком с Луны, твоим Ангелом-хранителем. Я достал тебя из грязи, возродил в тебе желание жить, я сделал тебя знаменитым! — надрывая голос, кричал он, встав на колени. Он бил себя кулаками в грудь и захлебывался слезами. — Я тебя спас! Я каждый раз укладывал тебя в постель, когда ты напивался. Я нес тебя на спине, когда ты лежал без сознания после передозировки. Я убирал после тебя рвоту, я мыл твое тело, это я покрывал его поцелуями. Я, а не он! Я, а не он!       Вытянув руку, он пальцем указывал на картину, изображавшего его самого — его глаза, его губы, его боль и его любовь к художнику. Но, в то же время, это был некто совершенно чужой, опасный, пришедший с другого мира и посягающий на место Чонгука подле Юнги. Он с усмешкой смотрел с полотна на своего близнеца, неживой, ненастоящий — но по-настоящему разрушающий жизнь писателя.       Легкие макнэ разрывались, боль, сильнее всякой, что он испытывал прежде, разъедала его сознание, проникало под кожу и завладевала телом. Теплый морской воздух, пена волн, мамина выпечка — все это проносилось перед его глазами и уходило все дальше в темноту, туда же, куда отправлялись его мечты на счастливую жизнь. Он смотрел, как они удалялись и мысленно чувствовал приближение новой реальности, холодной, жестокой и неисправимой. Реальности, потонувшей в черных глазах демона на полотне с его лицом. Реальности, в котором Юнги его не узнает.       Чонгук смотрел в свои глаза и испытывал ненависть — жгучую, разрушительную. Он хотел сорвать это ухмыляющееся лицо с полотна, разодрать его в клочья, искромсать и сжечь. Однако в глубине души он знал — это не поможет. Ничто уже не поможет.       — Хен, — Чонгук с застывшими на щеках слезами подполз на колени к хену, схватил его за руку и шепотом, затаив дыхание, произнес. — Ты правда меня не узнаешь?       Юнги помедлили с ответом, и у Гука появилась надежда. Но затем Юнги спокойно, не колеблясь, со слегка блуждающим взглядом, ответил:       — Прости, ты что-то путаешь. Я… я тебя правда не знаю.       Чонгук повесил голову, так и держась за руки Юнги. Затем он резко повалился на пол и начал смеяться. Громко, безудержно, до кашля и боли в легких. Постепенно смех затих и перешел в плач, такой сильный и безутешный, что не давал вздохнуть. Чонгук мучительно и беззвучно затрясся в рыданиях, распластавший перед художником, и молил о том, чтобы все это оказалось лишь сном. Но кошмары всегда заканчиваются пробуждением, а Чонгук оказался в страшной беспрерывной реальности.       Юнги, слегка смущенный и озадаченный, присел возле младшего и нерешительно дотронулся до его вздрагивающего плеча.       — Парень, ты потерялся? Может кому-то позвонить?       Макнэ поднял голову и посмотрел на него красными заплаканными глазами. Вымученная улыбка появилась у него на лице.       — Да, прости… Я немного потерялся. Можно… Можно я останусь здесь ненадолго?