Не уходи

Только оказавшись на полпути к препятствию, Папирус осознал, что ходить сквозь стены и двери физически невозможно, и самоубийственная логичность этого факта едва не погубила его. Он даже успел ощутить шероховатость древесины и холод стены, сковавший конечности, прежде чем вспомнил, что уже мертв. Его сознание изо всех сил сопротивлялось подобному опыту, но скелет был слишком упрям, чтобы останавливаться для того, чтобы проверять непроницаемость и монолитность вещей. Папирус вышел на улицу и огляделся. Он находился в мире теней, озаренном тусклым светом. Здесь царила тишина, но за его пределами ощущалось бурное движение и шум. Сюда доносились лишь бледные отголоски жизни. Окружающие звуки превратились в отдаленный шелест, похожий на музыку из наушников, когда они надеты на кого-то другого. Весь остальной мир представлял собой смутную массу скользящих теней. Иногда какие-то фигуры проходили сквозь Папируса, точно они были не более материальными, чем туман. Зато вне дома и близости Санса воздух почему-то приобрел плотность и жирную глицериновую вязкость, и пробираться сквозь эту преграду получалось у него с каждым шагом все сложнее. И чем дальше отдалялся Папирус от брата, тем уязвимее и эфемернее становился. В чем была причина подобного эффекта, он не знал, но догадывался, что это могло являться следствием того, что ему редко удавалось покидать свой родной Сноудин. Если не учитывать проблем восприятия, то в Вотерфолле ничего не изменилось с тех пор, как Папирус бывал там в последний раз. Здесь было также мокро и промозгло, как раньше. Контуры пещеры как прежде блестели, точно вырезанные резцом серебряного света на гравюре ночи. Только сам долговязый скелет изменился, а точнее его состояние. Так странно ему было идти под стеной «дождя» и не ощущать, как мелкие капельки льются по телу, отскакивают от черепушки и весело барабанят по броне; так непривычно оказалось скользить мимо грибов, которые почему-то не начинали светиться из-за его присутствия. Эхо-цветы больше не повторяли реплики Папируса, а встреченные им по дороге монстры не обращали на него никакого внимания, словно он стал пустым местом. Где-то под сводами туннеля горели «звезды» — вкрапления кристаллов и слюды, по которым можно было ориентироваться почти в кромешной тьме. Словно во сне Папирус плыл сквозь этот молчащий, словно завороженный мир. Где-то впереди зазвучала музыка, став его ориентиром и путеводной нитью. Раньше она вызывала у скелета дрожь по костям, но теперь она будто бы стала для него другой — более вдохновенной и мелодичной, и уже не напоминала ему игру глухих монстров на пилах. Музыка очаровывала, манила за собой. Папирус даже не заметил, как добрался до нужного жилища, как просочился внутрь и заглянул в основную комнату. Напстаблук оказался дома. Он завис в нескольких футах над полом и спокойно покачивался в воздухе, повинуясь ритму призрачного микса, звучавшему из динамиков. Папирус не мог удержаться от удивленного вздоха, когда увидел перед собой знакомое привидение. Он думал, что знает Блуки, но теперь он смог взглянуть на него «по-настоящему». В чужих глазах призрак представлял собой простыню, накинутую на сгусток невесомого пара. Теперь же Папирус будто бы смотрел сквозь мутное стекло. Нечто, напоминающее жемчужно-белый дымок, заклубилось в том месте, где находилось приведение, и приняло вид облачка гуманоидной формы, чем-то отдаленно напоминающий представителя расы, к которому принадлежала и Андайн. Напстаблук теперь выглядел как-то иначе. Совсем не так, каким его видел Папирус, будучи живым. Блуки казался больше и сильнее, чем раньше. Создавалось такое впечатление, будто бы он был «волшебной картинкой», которая менялась в зависимости от сторонней точки зрения, но только с тем отличием, что теперь оба образа хотели показаться одновременно. И эта двойственность все усиливалась по мере того, как Папс дольше и внимательнее вглядывался в привидение. — Привет! — наконец решился подать голос Папирус.— Послушай, а ты меня видишь? — Привет, — эхом отозвался Напстаблук. Его и без того огромные глаза еще больше округлились, когда Папирус подобрался к нему поближе. Он воззрился на скелета с таким изумлением, будто встретился с ним впервые. — Да… Да, я со всей определенностью утверждаю, что вижу тебя. — И слышишь? Ты ведь слышишь меня, не правда ли? — Ох, скорее всего. Твой голос звучит громко и отчетливо. А что?  — И ты ничего нового не замечаешь? Просто кроме тебя никто меня не видит и не слышит. Я уже начал опасаться, что с тобой будет тоже самое. — Ты стал более прозрачным, — тактично и деликатно заметил призрак. Он видел Папируса, но несколько нечетко, будто бы через призму, размывающую контуры. Точно также Блуки видел и своих кузенов — это было вполне обычное явление. Он скромно улыбнулся. — Спасибо, что решил меня навестить. Я не слишком занимаю твое время? — Нет-нет, все в порядке! Теперь я умер, и думаю, что теперь свободного времени у меня вполне достаточно. Хрупкая улыбка призрака постепенно потускнела и погасла, как прогоревшая до конца спичка. — Ох, прости. Но, честно говоря, я не удивлен тому, что есть какая-то взаимосвязь с прозрачностью и потерей жизни. Это многое объясняет. Ведь меня тоже не назовешь полностью материальным. — Значит, ты знаешь, как с этим справиться! Не мог бы ты мне помочь? — оживился Папирус. — Чем именно я могу пригодиться? — в свою очередь удивился маленький призрак. — Рассказать мне, что да как! — А что именно тебя интересует? — Абсолютно все! Санс без меня пропадет! Я должен показать ему, что не бросил его одного! В темных глазах Напстаблука промелькнула глубокая симпатия к привязанности, которую выражал Папирус к своему брату. Его потерянная душа смягчилась, просияв серебристым блеском. — Тогда тебе надо начинать с простых вещей, — посоветовал Блуки. — Лучше всего оставлять какие-то сообщения родным. Нужно давать о себе знать, пытаться привлекать к себе внимание. Возможно, ты заметил, что вдалеке от Сноудина тебе труднее передвигаться, и мир вокруг начинает казаться темнее? Это потому, что ты выходишь из своей «сферы» доверия. Тебе не стоит отдаляться от брата. Если бы Папирус допустил в свой разум хоть каплю сомнения, то обязательно встревожился бы, но в ходе своих недавних приключений он усвоил, что чем погружаться в темные воды неуверенности, лучше сразу всплыть на поверхность и оказаться на волне понимания. И поэтому он сразу задал интересующие его вопросы: — Но почему об этом никто не знает? Почему другие монстры не знают, что можно возвращаться в виде призрака, что можно не исчезать полностью и не умирать навсегда? — Во-первых, нас никто об этом раньше не спрашивал, хотя это довольно печальная история. И во-вторых… Не каждый может стать привидением. Только сильная душа, обладавшая капелькой РЕШИМОСТИ, похожей на человеческую, имеет мизерный шанс вернуться. Некоторые монстры могут оставить на земле свой призрачный образ, и он будет бродить по тем местам, где некогда ходил при жизни. Но очень немногие избирают такой путь, потому что очень трудно цепляться за свое прежнее воплощение. — Значит ты, как и я очень силен? — гордо выпятил грудь Папирус. — Возможно, — Напстаблук вновь чуть заметно приподнял уголки рта. — Быть призраком стало нашей семейной традицией. Мы держимся друг за друга. По крайней мере, держались, пока мои кузены не начали подыскивать себе физические тела, и теперь родственная связь не так сильна, как прежде. Сложнее напоминать о себе, когда ты всего-навсего привидение. Тем и опасно такое состояние — есть вероятность навсегда пропасть, когда тебя забудут. Мир призрака заключается в его «привычном» пространстве, в котором его помнят и любят. — Но я не забыл тебя! — уверенно провозгласил Папирус. — Кроме тебя, еще кое-кто из родственников меня не забывает. Надеюсь, и ОН помнит обо мне, даже будучи звездой, — Блуки издал горестный вздох, но тут же на его полупрозрачном лице отразилась тихая вера во что-то хорошее. — Знаешь, моя «сфера доверия» не исчезает тут в Вотерфолле. Ведь здесь начиналась наша общая история. — Я — Великий Папирус, никогда тебя не забуду! Честно-честно! И других в Подземелье заставлю о тебе вспомнить, когда окрепну! — Может быть, ты потому и смог побороть смерть, что твоя душа слишком добрая и чистая, — Напстаблук серебристой тенью опустился к Папирусу. — Единственное, что ты должен — оставаться собой и не терять свой внутренний свет. Именно от этого происходит усиление морфо-генетического поля и магии. Вот главное правило, которому нужно следовать. А теперь… я расскажу тебе, как стать настоящим призраком. Конечно, нельзя поведать о секретах смерти, но можно раскрыть тайны жизни после нее. Далее потек долгий рассказ о том, как в виде духа можно накапливать свою силу; как использовать магию, не имея материальности; как вселяться в предметы, пробуждать в себе способности призрака. Это было сложное учение, занявшее все утро и следующий день. Папирус смог возвратиться в Сноудин только под вечер, когда по Подземелью поползли уже привычные тени, и сгустился сумрак.