Глава 5
26 сентября 2016 г., 00:00
Ноябрь в Юнии был более чем отвратителен — еще не зима, но уже не осень, нечто среднее, пограничное и от этого еще более гадкое. Все немощеные дороги превратились в сплошную грязь, которая то раскисала, то замерзала, застывая чужими следами или гребнями от колеи проехавшего мабиля. Из-за этого Кан предпочитал лишний раз не выбираться из своего домика, хотя, несмотря на погоду, исправно ездил в город дважды в неделю по большей части за тем, чтобы пообщаться с Мэделин или встретиться с Гилбертом. Лоран ему успешно удавалось избегать, хоть они пару раз все же столкнулись в зале. Тогда до очередного конфликта дело не дошло.
Согреваемый камином гостевой домик за это время стал совсем обжитым и уютным: Кан завалил стол листками с нотами и текстом, развесил одежду на стуле и притащил несколько своих теплых походных одеял. К тому же сейчас ему было ради кого стараться. После случившегося в ванной, Эйлелл стал достаточно частым гостем в обители Кантайра. Он являлся ночью, тайно и чаще всего неожиданно — Кан уже успевал задремать, а то и вообще крепко заснуть.
Сам того не заметив, Кан увлекся им как сложной загадкой. Каждая встреча превращалась в занимательную игру с попыткой разговорить или вызвать его улыбку. Иногда казалось, что будь на то воля Лелла, он бы ограничивался молчаливым сексом. Однако, когда старания увенчивались успехом, Эйлелл оказывался на удивление интересным собеседником. За короткое время их знакомства выяснилось, что многочисленные хозяева постоянно занимались его обучением, стремясь максимально узнать его возможности. Даже Раймонд не знал всех навыков своей собственности. Так, например, он не был в курсе умения того взламывать простые замки, что позволяло Эйлеллу беспрепятственно покидать свое заточение и даже потихоньку воровать фреслин. Воспоминания о Салаи неизменно вызывали неловкость. Тот продолжал оказывать недвусмысленные знаки внимания, и, находясь вдалеке от Лелла, Кан был все более склонен их принять. Даже факт лжи не слишком беспокоил. Он списал все на ревность и попытку отвлечь его от яркого раба. Учитывая то, как Кана тянуло к Леллу — более чем разумная мера.
К концу ноября Кантайр оказался между костром и солнцем, совершенно не зная, что делать. В итоге он пустил ситуацию на самотек, в кои-то веки, позволив себе просто получать удовольствие.
Сегодня Эйлелл как всегда пришел поздно, но на этот раз Кан не спал. Он засиделся, перебирая струны верной мандолины и наблюдая за потрескивающими в камине дровами. Обычно момент их встречи был лишен слов, оставляя место только действиям, но на эту ночь у Кантайра были несколько иные планы.
— Хочешь сегодня поиграть? — спросил Кан сидящего напротив Лелла, опустив руку на ладонь с флакончиком фреслина, к которому тот потянулся.
На секунду замерев, Эйлелл изучил его с ног до головы прозрачным взглядом, и только потом медленно кивнул, разжимая пальцы. Но Кан не спешил убирать руку, легко подхватывая кисть эльфа и переворачивая ее ладонью вверх.
— Правила просты. Каждый из нас задает вопрос, на который второй должен честно ответить. По очереди. И так, пока не надоест.
Кантайр улыбнулся, вспоминая, как они часто играли в такое в Академии, правда обычно это было после нескольких бутылок вина, да и вопросы обычно оказывались на редкость каверзными. Сейчас он сильно волновался, предлагая игру Леллу. С чего он вообще взял, что тому интересно о нем что-либо узнавать?
— Хочешь начать? – подбодрил не то эльфа, не то себя Кан, погладив запястье бессмертного, а затем переплетая свои пальцы с его.
Эйлелл задумчиво посмотрел сначала на плененную руку, потом перевел взгляд на Кана и так же медленно кивнул. Впрочем, сразу вопроса, ожидаемо, не последовало.
Кан честно ждал, рассматривая Лелла, очередной раз задумавшись о том, какой он все-таки красивый. Если бы только не этот проклятый ошейник…
— Какой твой любимый цвет? — негромкий голос, прозвучавший в повисшей тишине, заставил вздрогнуть, и Кан едва не ответил вопросом на вопрос, но сдержался.
— Серый.
Взгляд Эйлелла стал почти изучающим, будто бы Кантайр дал ответ на какой-то невероятно важный вопрос. Или это было всего лишь воображение — Кан не пытался льстить себе, полагая, что понимает мимику эльфа. Потом Лелл снова кивнул и посмотрел уже вопросительно, явно ожидая его хода.
— Почему ты почти всегда молчишь?
— Я молчу не всегда, — немного нахмурился Эйлелл, и Кан мысленно застонал. Это будет сложная игра.
— Я имел в виду, почему ты не заговариваешь сам? Зачем делаешь такие долгие паузы между ответами? Иногда ты отвечаешь быстро, а иногда я едва не засыпаю, пока жду.
Губы Эйлелла изогнулись в коварной улыбке, смотрящейся откровенно зловеще в дрожащем свете огненного фонаря.
— Ты первый, кто меня об этом спросил. Чаще всего люди пытались просто заставить меня молчать или говорить быстрее. Ты прав, я могу отвечать быстро, просто не хочу.
— Почему? — удивленно спросил Кан.
— Потому что вы смертны, — глаза Лелла насмешливо сверкнули. — Ваше время — невосполнимое сокровище, которое я трачу своим молчанием. И никакие наказания не могут заставить меня перестать это делать.
— Я не хочу заставлять тебя говорить или молчать, — тихо отозвался Кан, отводя взгляд в сторону. Выражение лица эльфа его напугало, точнее, он вдруг почувствовал себя крайне неуютно просто потому, что тоже был человеком. Желание исправить зло, совершенное кем-то другим, снова стало невыносимым и таким же невыполнимым. Кан расслабил пальцы, более не удерживая руку Эйлелла даже номинально, и негромко выдохнул. Он очередной раз не знал, что делать и что сказать, да и стоило ли вообще? В голове даже мелькнула мысль о том, что, возможно, зря он все это делает: и ему и, судя по всему бессмертному, будет действительно проще ограничиться сексом без лишних диалогов. Но Кан торопливо ее отмел — чем он тогда лучше всех предыдущих людей, видящих в Эйлелле что угодно, кроме личности. К тому же ему казалось, что сейчас Лелл отвечает куда быстрее, чем при первых их попытках общения. Хотя, возможно, он снова обманывался.
— В любом случае — это твое право. Я хотел узнать об этом и потому спросил. Спасибо за честный ответ. Теперь твоя очередь спрашивать.
— Когда мы впервые встретились, что ты делал в лесу?
— Жил, — попытался отмахнуться Кан, однако устыдился. Лелл ответил на вопрос развернуто и полно. Будет нечестно не сделать того же.
Вздохнув, он отсел чуть подальше на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Эльф его не торопил, спокойно оставаясь на месте.
— Я ухожу туда каждое лето и живу до осени. Будь наш климат чуть теплее, наверно, совсем бы переселился. Приезжал бы в город только отдохнуть и выпить.
— Почему? — не то с участием, не то с просто праздным интересом спросил Эйлелл.
Кан только пожал плечами:
— Не люблю людей. Хочу быть от них как можно дальше. Чем меньше я с ними вижусь, тем меньше мы успеваем друг другу навредить.
Эльф странно улыбнулся, придвигаясь ближе. Лишь когда его теплая ладонь оказалась на колене, Кан понял, что упомянул только себе подобных.
— Я, конечно, совру, если скажу, что нет ни одного человека, к которому бы я хорошо относился. Есть. И я обычно рад их обществу, но… Больше всего проблем и бед мне тоже принесли именно люди. Даже демоны на их фоне выглядят как-то поскромнее, — Кантайр невесело улыбнулся, накрывая ладонью пальцы Лелла. Вспоминать прошлое дважды за один месяц было слишком тяжело и неприятно, и он недовольно тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли.
Тем более, что думать о плохом в такой обстановке не хотелось. В камине негромко трещали поленья, согревая комнатку, и сидеть вдвоем на кровати в куче переворошенных одеял было более чем приятно, к тому же Лелл опять пришел в тонких штанах и рубашке, которые сам Кан назвал бы пижамой. Несмотря на усилившийся холод, эльф не спешил одеваться теплее. Как Кантайр недавно узнал, ему было просто не во что. Вся одежда Эйлелла представляла собой тонкие декоративные тряпочки. И хотя Кана возмущало такое обращение, он не мог не признать, что выглядел тот очень мило и уютно.
Особенно, когда, отогревшись, растрепанный выбирался из-под одеяла.
— Ладно, я сейчас совсем ударюсь в размышления и философию. Так что лучше задам вопрос тебе. Ты помнишь хоть что-нибудь об эльфах?
— Немного, — задумался Лелл. — Когда я попал к людям, мне было что-то около трех человеческих лет, так что, возможно, все мои воспоминания не более, чем фантазии и сны.
— Ну, а что тебе о них снится? — продолжил любопытствовать Кан.
Лицо бессмертного разгладилось, приняв мечтательное выражение.
— Полет… пронизывающий ветер, от которого меня защищают теплые объятья. И песня, которая тянет вперед, как поток воды.
На этих словах он замолчал, глядя в пустоту перед собой. Немного подождав, Кан осторожно спросил:
— А дальше?
— Ничего, — пожал плечами Лелл. — Следующее мое яркое воспоминание — как один из хозяев решил проверить, насколько быстро регенерирует моя кожа, надрезая, прижигая и замораживая её. Но это уже значительно позже, лет в тридцать — по вашим меркам мне было около шести.
На словах эльфа о проверках хозяина, Кан вздрогнул так, будто что-то делали с ним, причем прямо сейчас. Он почувствовал, как горло словно сжало колючим обручем, делая болезненным даже дыхание. Раньше, чем успел задуматься о своих желаниях, Кан обнял Эйлелла, крепко прижимая его к себе, словно пытаясь этим жестом изменить что-то, случившееся когда-то давно, так давно, что на свете еще не существовало человека по имени Кантайр Тенн. Он ласково погладил эльфа по плечам, провел ладонью по спине и негромко выдохнул в шею, заставляя несколько золотистых прядок взлететь. Кан держал его в объятиях около минуты, а потом, спохватившись, поспешно разжал руки. И тут же столкнулся с абсолютно удивленным взглядом потемневших до вечерней синевы глаз. Кану показалось, что Лелл сейчас сбежит от него, как от демона.
— Прости. Я вдруг решил, что действительно могу все исправить, — с заметной горечью в голосе хмыкнул он, отводя взгляд.
— Не можешь, — коротко произнес Лелл, смягчаясь. — И не нужно. Я не для этого с тобой поделился. Тем более не думал, что тебя это так удивит. Ты же аристократ, у тебя наверно были свои рабы?
— У меня лично? Нет, никогда. Да и в семье у нас по большей части были слуги, а из рабов — садовник и одержимая матери. У меня, конечно, была няня, но, мне кажется, сложно считать ее моей личной рабыней. До моего рождения она была кухаркой. Когда я был подростком, то очень хотел взять себе одержимого, по большей части для того, чтобы помочь. Там, где их держат, распределитель, место что-то вроде приюта. Не самого лучшего приюта. Жить захваченным демоном, наверное, само по себе неприятно, а еще и в таких условиях… — Кан мысленно передернулся, вспоминая свой единственный визит в это место. Холодные комнаты, в которых ютилось по пять-шесть человек, далеко не всем хватало мест на кроватях, а кому-то не доставалось даже одеял.
— В общем, я очень хотел прийти туда и увести с собой какого-нибудь самого несчастного. Представлял, как приведу его в дом, накормлю, уложу спать не на голых досках… Я всегда хотел быть героем хотя бы в чьих-то глазах.
Он рассеянно побарабанил пальцами по одеялу и криво улыбнулся, глядя куда-то в пустоту.
— На этом меня однажды и поймали. Впрочем, это уже совсем другая история.
— Тебе пойдет быть героем, — мягко произнес Лелл, и Кан так и не понял, в шутку или серьезно.
— Скажешь тоже, — недовольно поморщился он. — Теперь моя очередь спрашивать. Скажи…
Тут он замешкался. Вопрос напрашивался уже довольно давно, но все время казался слишком личным. Кан не хотел совать нос не в свое дело. Но, раз уж они с Эйлеллом стали любовниками, Кантайр считал себя в полном праве узнать:
— Вы с Рэем спите? Не в смысле на одной кровати, а в смысле секса.
— Да, — ответ Лелла прозвучал легко и просто, будто само собой разумеющееся.
В позвоночник будто что-то воткнулось. Острое, незримое и болезненно-ощутимое. Кан пошевелил лопатками, пытаясь убрать это ощущение, мысленно укорив себя за то, что все-таки озвучил этот вопрос. Он и так был уверен, что ответ будет положительным — было бы сложно полагать иначе, но, тем не менее, подтверждение догадок сильно задело. Даже сильнее, чем Кантайр ожидал.
В голове опять зашевелились воспоминания, часто противоречивые, завязывающиеся в какой-то безумный клубок. Лелл говорил, что Кан первый, для кого он добровольно принял фреслин… Добровольно… Значит, Раймонд его заставляет? Или эльф соврал, для того, чтобы стать еще привлекательнее в его глазах? Или может дело в том, что Салаи так же не понимает Эйлелла и не может разобраться, чего тот хочет? А Лелл не говорит тому о своих желаниях, потому что боится хозяина? Это казалось наиболее правдоподобным. Кану сложно было обвинять в чем-то Раймонда, равно как и не доверять Эйлеллу.
Кан покачал головой и медленно провел ладонью по лицу, пытаясь хоть как-то унять разошедшиеся мысли. Лелл успокаивающе погладил его по плечу. Вряд ли эльф понял причину его расстройства, но ему явно было небезразлично состояние Кана.
— Я думал сделать это попозже, но у меня есть для тебя подарок, — произнес Эйлелл, перебираясь пальцами на шею, задевая кончики коротких светлых волос.
— Хм? — вяло отозвался Кан, подумав, что такое мог стащить Эйлелл в качестве подарка. И где принес, учитывая, что его одежда плохо скрывала даже маленький флакон с наркотиком.
Впрочем, он не успел долго поперебирать варианты — эльф запел. Тихо и как-то осторожно, начиная с негромкого, задающего мелодию «оооо». Кан по привычке прислушался и недоуменно замер, полагая, что ошибся. Но песня постепенно становилась все более узнаваемой, особенно тогда, когда появились слова:
Сквозь трещины веток без листьев Проходит рассеянно осень Со снами о прошлых ошибках С тоскою о тех, кто нас бросил. С дождями, с холодным рассветом, С туманом, упавшим на плечи… С вопросом: «За что?» без ответа, С ночами, что боли не лечат.
Кан физически ощутил, как ему стало холодно, будто бы он резко очутился на улице под ледяным ноябрьским дождем. В нос ударил запах сырости, прелых листьев, жженой бумаги и чернил. Тоска упала на плечи, вжимая в мокрую раскисшую землю, перехватывая горло и обжигая глаза близкими слезами.Бьюсь в клетке — лишь прутьями ранясь, И крылья ломаю о правду, Стремясь докричаться стихами До той, что и не было рядом.
Сердце дрогнуло, пропустив удар, будто его и впрямь пробили навылет метким клинком, оставляющим в плоти глубокую зияющую пустоту. Образ, бывший таким родным, исказился и потемнел, превращаясь в оскаленную маску.Сквозь ветер, что бьется и стонет, В плен взятый ноябрьским ненастьем, Я грею в замерзших ладонях Последнее право на счастье.
Внезапно холод отступил, и по коже прошлось приятное тепло, несмелое, но согревающее- обнадеживающее, словно чьи-то объятия. Крохотный потухающий ранее огонек разгорелся, пылая все жарче, несмотря на проливной дождь и пронизывающий ветер. И Кан, ощутив, как непогода отступает перед небольшим, но ярким язычком пламени улыбнулся счастливо и искренне… И открыл глаза. Он сидел возле Лелла, прижавшись к нему и положив голову на его плечо, ощущая, как-то плавно вздымается от негромкого дыхания. — Как ты это делаешь? — потерянно спросил Кан, не ожидая ответа. Его и не последовало. Эльф молча коснулся губами его макушки и потерся носом о волосы. — Ты выучил мою песню, — голос слегка дрогнул. Он иногда пел для Эйлелла, в том числе и эту песню. Тот слушал, закрыв глаза, но никогда не говорил, понравилось ему или нет, так что казалось, будто бессмертному все равно. И все же, он её запомнил с первого раза. Больше нигде нельзя было услышать этих слов. Кан написал их в промозглом ноябрьском лесу после расставания с Ракель, и раньше не пел никому и никогда. Даже Мэделин. — Она красивая, — тихо отозвался Лелл. — И она заставляет верить. Я часто вспоминал её в последнее время. Не зная, что еще сказать, Кан благодарно потянулся губами к губам Эйлелла, встретив мягкий ответ. Он всегда был таким до вдыхания розового порошка. Кана поражало, как разительно эльф менялся после приема фреслина, мгновенно вспыхивая дикой, животной страстью, от которой на теле то и дело оставались царапины и темные засосы. Кан не мог решить, каким Лелл ему нравится больше — спокойным и нежным, или возбужденным и горячим. Но сейчас их близость определенно склоняла выбор ко второму варианту. Будто угадав его мысли, Эйлелл потянулся за оставленным флаконом. Вынув пробку, он буднично сообщил: — В следующий раз тебе придется достать фреслин. — Почему? — удивился Кан, стягивая с себя рубашку. — Еще немного, и хозяин заметит уменьшение запасов, — Лелл привычным движением высыпал порошок на тыльную сторону ладони и резко вдохнул. И прежде чем вещество успело подействовать, эльф, закрыв глаза, прошептал: — Не волнуйся, я скажу, у кого его можно купить.***
В Дом Радости Кантайр пришел уже на взводе. Всю дорогу он старательно раззадоривал себя, не давая возмущению утихнуть. Если Лелл говорил правду, а зачем бы ему врать, наркотик для него продавали именно вампиры. А в окрестностях Вашты не было ни одного иного Дома Радости, кроме того, что держала Мэделин. Значит, она не могла не знать об эльфе в собственности Салаи и об отношениях между ними, и при этом ничего не сказала! Даже более того, сама свела его с Раймондом! — Ты это сделала специально?! — выпалил Кан, забыв о приветствии. Вампирша, стоящая к нему боком, не удостоила его даже лишним взглядом, аккуратно снимая гладкую ткань платья со статуи. На миг Кантайр устыдился — он ворвался к Мэделин прямо посреди того, что можно считать религиозным ритуалом. Изваяние из черного камня изображало крылатую Мать Ночи — прародительницу вампиров. Она стояла в специальной нише в спальне Мэделин, обычно прикрытая одной из драпировок. Иногда, по одной ей понятным датам, вампирша открывала занавес и переодевала статую в новое платье и закрепляла многочисленные украшения при помощи специальных крючков и отверстий. Кану и раньше разрешалось наблюдать за этим ритуалом, но он до сих пор не был в курсе, насколько этот процесс священен. Хотя, если бы владелица Дома не хотела видеть своего смертного любовника, тот бы не дошел и до порога. — Рада тебя видеть, Койну, — как ни в чем не бывало отозвалась Мэделин, бережно складывая снятое платье. — Я делаю множество вещей, и большинство из них специально. Не мог бы ты уточнить, в чем причина столь экспрессивного вопроса? — Познакомила меня и Раймонда! — Кан пытался сбавить обороты и говорить спокойнее, но пока не мог, ограничиваясь тем, что хотя бы не повышал голос. — Ты знала, что именно он хозяин эльфа, и молчала! За эти годы он успел привыкнуть к особенностям вампиров напускать загадочности и проводить им одним понятные манипуляции, не считая нужным доносить этого до людей, включая даже приближенных к ним смертных. Это не было каким-то вопиющим случаем, но тут Кан вспыхнул как спичка и жаждал объяснений, причем всех и сразу. Загадочная улыбка вампирши, которая так и не повернулась в его сторону, намекала на то, что ряд объяснений он все-таки получит, но не факт, что таких, которых ожидает. — Присядь пока, — Мэделин кивнула ему на многочисленные разбросанные по полу подушечки, всем своим видом намекая, что ждать от нее чего-то еще, пока она не закончит, бесполезно. Кантайр глубоко вдохнул, потом медленно выдохнул, снял сапоги, теплый плащ и, наконец, отстегнул шпагу. Эти простые движения помогали успокоиться и перестать яриться от каждой назойливой мысли. Когда он опустился на одну из подушек, то был практически спокоен и миролюбив, в полной тишине ожидая, пока Мэделин завершит ритуал. Надев на статую красное с золотым платье, вампирша придирчиво поправила складки и, наконец, обернулась: — Тебе нравится? Кан вынырнул из своих мыслей, изучая плод трудов своей подруги. Вид Матери Ночи заставлял его мысленно содрогаться. Она была красивой, как и все вампиры, но в её чертах лица было куда больше хищного злорадства. Мастер, создавший этот шедевр, был явно талантлив, сумев наделить каменное изваяние иллюзией движения. Казалось, будто огромные глаза следят за жалким смертным, а рот усмехается, обнажая кончики клыков, подсвеченные алым. Рядом с этим изваянием Кан чувствовал себя именно таким — уязвимым, маленьким и ничтожным. — В красном она выглядит жутко, — честно признался он, передернувшись. Вампирша ничего не ответила на его реплику и, задернув занавеску, в очередной раз загадочно улыбнулась и устроилась на подушке напротив. Ее взгляд привычно переменился на снисходительно-понимающий. Раньше Кана это невероятно злило, но сейчас он успел настолько привыкнуть к подобному, что только кивнул, всем своим видом показывая, что внимательно слушает. — Ты прав, Койну. Я знала, что эльф — раб мэтра Салаи. — Но почему ты свела меня с ним? — Ты же сам хотел снова увидеть эльфа, разве нет? — Мэделин чуть наклонила голову набок, рассматривая его, и он ощутил себя трехлетним малышом, которому няня пытается объяснить, почему нужно надеть шапку, выходя на улицу в мороз. — Я помогла тебе это сделать. — Ты могла меня предупредить, — проворчал Кан, уже чувствуя себя виноватым за недавнюю вспышку гнева. — Я не раскрываю информацию о своих клиентах. Это плохо для бизнеса, да и я уверена, ты бы тоже не хотел, чтобы некоторые подробности твоей жизни стали достоянием общественности, — вампирша как ни в чем не бывало упала на подушки, потягиваясь как сонная кошка. — Хотя мне интересно, откуда ты узнал, что я была в курсе эльфа в собственности мэтра Салаи? По сощурившимся волшебным серым глазам Кан чувствовал, что Мэделин знает ответ, но специально заставляет его озвучивать весьма неловкую цель визита. — Я узнал, что именно у тебя он покупал фреслин, — он постарался держать тон голоса ровным. — И ты примчался сюда только для того, чтобы выразить мне свое возмущение? — продолжила изображать недогадливость Мэделин. В такие моменты, несмотря на все их хорошие отношения, Кантайру хотелось рявкнуть на неё, чтобы прекращала валять дурака. Правда он понимал, что после этого вылетит из Дома впереди собственных сапог. — Нет. Мне нужно купить порцию фреслина. Сколько она будет стоить? — Сначала расскажи мне, как ты все-таки сообразил переспать с эльфом? — Мэделин не выглядела ни капли удивленной, из чего Кан сделал вывод, что его внезапный роман каким-то образом входил в её планы. — Я и не сообразил, — буркнул он, впрочем, ни соврав ни словом. — Это Лелл. Эльф то есть. Я-то как раз считал свою симпатию к нему неправильной, и старался сдерживаться, как мог. — В этом весь ты — пытаешься контролировать то, что нужно доверить интуиции, и пускаешь на самотек вещи, требующие внимания, — промурлыкала вампирша, похлопав ладонью по подушкам возле нее, и Кан, послушно поднявшись, перебрался ближе, устраиваясь к ней вплотную. — Но я хочу знать все подробности. Глубоко вздохнув, он принялся рассказывать обо всем произошедшем, начиная с того момента, как Раймонд показал ему своего раба. Кан старался не упустить ни одной детали и не срываться на возмущения или долгие рассуждения, что он ровным счетом ничего не понимает. Говорил он достаточно долго, периодически прерываясь, откашливаясь, набирая в грудь побольше воздуха и продолжая дальше. Воспоминания увлекали, и Кантайр чувствовал легкое волнение, раз за разом воскрешая в памяти детали близости с Леллом, прикосновения Салаи, запах дыма, слабое мерцание фонаря, смятые простыни, пустоту одиноких пробуждений. Растянувшаяся рядом Мэделин рассеянно гладила его по руке, улыбаясь собственным мыслям, но не прерывая длинного монолога. А когда он, наконец, замолчал, вампирша широко улыбнулась, снова заглядывая ему в глаза: — Ах, Койну, какой прекрасный рассказ! Думаю, это — достойная плата за первую порцию фреслина.***
Воспользоваться своим приобретением Кан не успел. Всю неделю Эйлелл не появлялся, хоть он и ждал его до самого рассвета, а сейчас… А сейчас Кантайр к собственному удивлению стоял в незнакомом зале посреди толпы разряженных людей, и отчаянно пытался понять, как он тут вообще оказался. Еще вчера он мирно спал у себя дома, и приглашение на День Рождения Раймонда свалилось на него как снег на голову. Мокрый, липкий и шокирующий. Все попытки отговориться своей необщительностью и неготовностью ехать куда бы то ни было не принимались, а заявление, что ему просто не в чем идти на столь торжественное мероприятие, привело к тому, что сейчас Кан страдал в тяжеленном черно-голубом парадном платье. Вопросы, когда Салаи успел снять мерки и как угадал, что ему нечего надеть, оставались без ответа. Пройдя от стола с закусками до стены, Кан постарался слиться с окружающей местностью. Он чувствовал себя крайне неуютно. В Юнийской Империи длинные юбки в пол являлись традиционным парадным нарядом как для мужчин, так и для женщин, что почему-то очень смешило жителей всех остальных островов. Хотя лично Кан, как фехтовальщик, предпочитал более маневренные костюмы со штанами и камзолом. В них хоть не было риска запутаться в длинной ткани или наступить на собственный подол, поднимаясь по лестнице. Праздник был в самом разгаре. Звенела музыка — нанятые музыканты старались от души — кто-то танцевал, часть гостей разбилась на группы и о чем-то оживленно беседовала. Кан не знал тут ни единой души, кроме Раймонда, и чувствовал себя элементом совершенно лишним. Не зная, чем еще себя занять, он прошелся, осматривая помещение. Это был один из так называемых плавучих домов, на которых так любили устраивать мероприятия богачи. В теплые дни этот полукорабль выходил в море, сейчас же он был привязан к причалу, а свинцовые волны плескались где-то за огромными окнами, открывающими прекрасный вид на соленый простор. Точнее, открывали бы, если бы тут было поменьше света — сейчас за окном было видно только непроглядную темноту. Обойдя все крупное помещение, Кан вернулся туда, откуда начал, снова забиваясь в угол потише. Все, что ему хотелось — побыстрее вернуться в свой домик посреди сада и посидеть в тишине. Взгляд то и дело выхватывал веселящегося Салаи. Если кому и шло парадное одеяние, так это ему. Зелено-золотая ткань выгодно оттеняла медь волос, а длинная юбка напоминала хвост огромной змеи. Неловкий и порывистый в тренировочном зале, Раймонд, оказавшись на светском приеме, двигался с непринужденной грацией, собирая пышный букет восхищенных взглядов. Он разговаривал со всеми и ни с кем конкретно. Вот только угол Кана был старательно изолирован от его внимания, от чего он ощутил нечто похожее на обиду. Раймонд вытащил его из уютного затворничества только ради того, чтобы избегать весь вечер, демонстративно флиртуя с кем-то еще? Кантайр даже не сразу поверил увиденному, но глаза его не обманывали. Столь старательно добивавшийся его внимания Салаи вовсю очаровывал какого-то юного простолюдина, судя по выражению лица, до сих пор не верящего, что не спит. И если мимику и интонации голоса еще можно было списать на недопонимание, то рука в мягкой перчатке, лениво покоящаяся на талии гостя, не оставляла места для трактовок. Причем происходило все на самом виду, буквально в паре шагов от Кана, будто специально, чтобы дать тому наилучший обзор. Он искренне не понимал, что происходит, почему вдруг попал в изоляцию и чем заслужил подобное к себе отношение. Перебирая все предшествующие события, Кан не мог вычленить ничего, что могло бы повлечь за собой подобного рода равнодушие. Особенно если учесть, что он вообще сюда не собирался, но Раймонд был так красноречив в уговорах и даже озаботился о наряде, что было просто неловко отказаться. Но теперь он вел себя так, будто Кантайр явился без приглашения, а выгнать его было как-то некрасиво. Выдохнув, Кан подхватил один из бокалов и плеснул туда терпко пахнущего вина из ближайшего графина. На вкус оно оказалось слишком сладким, почти приторным и явно крепким. Сделав пару глотков через силу, он снова осмотрел зал, пытаясь глядеть куда угодно, только не на Раймонда, но взгляд неизменно наталкивался именно на него. Теперь тот и вовсе склонился к уху своего донельзя удивленного собеседника. На лице привлекательного простолюдина проступали красные пятна смущения, которые Кан мог отлично рассмотреть с этого ракурса. — Вижу, Раймонд отлично устроился в столице, — негромкий и чуть хрипловатый женский голос отвлек от наблюдений, заставляя повернуть голову в сторону говорившей. Ей оказалась невысокая женщина лет тридцати пяти, одетая в темно-бордовый и явно очень дорогой наряд. Умело подкрашенные глаза незнакомки смотрели с каким-то изучающим любопытством. — Нас, кажется, не представили, — Кан нашел в себе силы ответить вежливо. Сейчас он меньше всего хотел обсуждать Раймонда. — Аделин Салаи, кузина нашего блистательного Рэя, — улыбнулась женщина. В самом деле, в её чертах проглядывалось нечто знакомое, хотя волосы были куда темнее, да и глаза, и телосложение отличались. И все-таки что-то в манере говорить и держать себя выдавало в ней родную кровь Раймонда. — А вас я знаю, — меж тем произнесла Аделин. — Вы Кантайр Тенн, учитель фехтования, кузен много о вас говорил. — Неужели? — только и смог выдавить из себя Кан. Раймонд рассказывал о нем своей сестре? Что? И зачем? — Именно так, — будто не заметив его смущения, продолжила она, с заговорщическим видом наклоняясь ближе. — Похоже, он в вас сильно заинтересован. Еще один взгляд в сторону Раймонда подтвердил, что тот все так же увлечен своим гостем. — Правда? Что-то я этого не заметил. Интонации голоса Кана были крайне далеки от принятого в высшем свете вежливого равнодушия, звеня откровенным сарказмом. Он никогда не умел вести подобного рода беседы, сколько бы ни учился, именно поэтому ему куда проще было общаться с кем-нибудь вроде Гилберта. Никаких принятых условностей, масок и необходимости держать лицо в любой ситуации. И, конечно же, никакого запрета на яркие эмоции. А эмоций сейчас было хоть отбавляй, начиная от неловкости и заканчивая обидой. Больше всего хотелось выйти отсюда и убраться как можно дальше, но за стенами колыхалась тьма, а до города была пара часов пути на мабиле. Пешком Кан рисковал отпахать все четыре, да еще и под пронизывающим ветром, да еще и в этом нелепом праздничном наряде, тонком и совершенно непригодном для длительных прогулок. Поэтому вместо побега он глотнул еще вина и развернулся, оказываясь к Раймонду спиной. Кан был не настроен на светский разговор, но Аделин почему-то не спешила его покидать и выискивать более интересного собеседника. Вместо этого она белозубо улыбнулась: — Не расстраивайтесь так из-за его невнимания. Кузен скоро наиграется и вернется. С ним такое бывает. В Академии за Рэем оставалась целая река пролитых слез с плавающими в ней айсбергами разбитых сердец. А все потому, что некоторые любят принимать его мимолетный интерес за признак особого внимания. — А с чего вы взяли, что я не один из первых? Бархатно-карие глаза Аделин сощурились, на миг сверкнув знакомым золотом: — Как же иначе? Вы же особенный. Фраза кузины Раймонда вызвала двойственные эмоции. Его не так часто называли особенным, и это было приятно, да и говорила Аделин это таким голосом, которому хотелось верить. Но слишком уж хорошо именно эта фраза ассоциировалась с Ракель. «Ты же не такой, как все аристократы, правда, Кан? Ты же особенный…» Видимо, эмоции слишком ярко отразились на лице, так, что Аделин даже приподняла бровь. Теперь Кану почти непреодолимо хотелось сбежать. И неважно куда. — Прошу меня простить, — почти скороговоркой выдал он, не глядя на собеседницу и, опрокинув в себя бокал с приторным вином, решительным шагом пересек помещение. Дверь на террасу была сейчас закрыта, и неудивительно. Никому не хотелось сидеть под открытым небом в такой промозгло-холодный вечер. Никому, кроме Кантайра, который даже порадовался пустоте, захлопнув за собой застекленную дверь. Под одежду тут же забрался ледяной ветер, несущий соленые брызги и нечто среднее между снегом и дождем. Он уселся на ближайшей скамейке, пряча руки в длинные рукава и сжимаясь в комок, чтобы не замерзнуть окончательно. Какое-то время Кан так и сидел, ежась и стуча зубами от холода, который, хотя бы, выгонял из головы прочие мысли кроме воспоминаний о тепле. Неожиданно за спиной раздался звук открывающейся двери. Знакомый темп шагов позволил понять, кто вторгся в его с таким трудом обретенную тишину. Кан и сам не заметил, когда начал узнавать Раймонда по походке. — Друг мой, от чего ты здесь прячешься? — Салаи подошел к сидящему Кантайру, попадая в поле зрения. Ветер трепал рыжие пряди волос, колыхал складки тяжелой юбки, делая Раймонда похожим на необыкновенный цветок. Сходства добавляла и золотистая пыльца на лице, слабо мерцающая в отблесках света из зала. Праздничный вид шел Салаи как ничто иное. Сейчас даже притязательный взгляд не мог не признать его необыкновенной красоты. И это раздражало еще сильнее. — Чувствую себя не ко двору, — ответил Кан, стараясь не выдать как своей досады, так и восхищения. — Я никого не знаю, кроме тебя. А ты был занят. — Если только совсем чуть-чуть, — негромко рассмеялся Раймонд, садясь рядом с Кантайром так, что тот почувствовал его тепло. — Не думал, что тебя это беспокоит. — Беспокоит. Я не слишком общителен, и не люблю незнакомых компаний, ты же знаешь, — Кан досадливо тряхнул головой и глубоко вздохнул. — Я понимаю, это твой праздник, и ты совершенно не обязан меня развлекать, но… Он замолчал, подбирая нужные слова. Он не знал, что именно сказать Раймонду, да и стоит ли. Тот ничего не обещал, и все его намеки при желании можно было бы списать на манеру речи или хорошее настроение. Демон раздери, да Кан сам избегал намеков на что-то серьезное и пытался уйти от этого, как мог. Он сам тогда отдалился от Раймонда. Но почему тогда видеть его флиртующим с кем-то другим было настолько обидно? В эту секунду Кан даже не вспоминал про Лелла. Образ Салаи, игнорирующего его весь вечер и теперь зачем-то пришедшего за ним под ледяной ветер, стер из головы все мысли об эльфе. — Я мог бы просто посидеть дома, никому не мешая, — продолжил он, чувствуя, как голос начинает дрожать, и поспешно скрыл это кашлем, — Моя кислая физиономия тут никому не нужна. Ни твоим гостям, ни тебе. — Ты ревнуешь? — продолжил улыбаться Раймонд, будто слабо сдерживаемая досада доставляла ему удовольствие. Казалось, даже промозглый холод его не беспокоил. — Да, ревную! — наконец, взорвался Кан, вскакивая на ноги и глядя на него с высоты своего немаленького роста. — После всех намеков мне казалось, что между нами может быть нечто большее, чем дружба. Это не значит, что я не ценю её… Закончить он не успел. Салаи резко поднялся, и, прежде чем затуманенный алкоголем разум успел что-либо сообразить, схватил Кана за жесткий ворот парадного одеяния, заставляя наклониться. А в следующую секунду прервал поток слов самым ожидаемым и одновременно неожиданным способом — поцелуем. В первое мгновение Кан вздрогнул, напрягаясь как струна, но потом вынужденно согнувшееся тело расслабилось и руки сжались, сминая дорогое зеленое одеяние. Во рту тут же поселился привкус вина, но не того приторно-сладкого, а другого кисловато-горького, отдающего вишней. Остатки мыслей вылетели из головы так же, как последнее тепло из складок парадной одежды, оставляя только какой-то сильный, почти ничем незамутненный восторг, разлившийся по венам щекочущее-приятным теплом. Кантайр не знал, сколько он и Раймонд простояли тут под пронизывающим ветром, вцепляясь друг в друга, как в единственные источники тепла. Не знал, и не хотел знать, перестав даже обращать внимание на холод. В голове шумело так, будто бы он выпил залпом пару тех самых графинов. Но через некоторое время мир все-таки напомнил о себе — Кана заставил дернуться внезапный звук, не вписывающий в плеск волн и завывание ветра — звук открываемой двери. Резко подняв голову, он увидел стоящего в прямоугольнике света Айто. На его лице отразилась целая смесь эмоций: удивление, разочарование, гнев, отчаяние… Подвижное лицо одержимого исказила такая гримаса, что Кан почувствовал резкий укол совести. — Что-то случилось? — удивленно спросил Раймонд, впрочем, и не подумав отстраниться. Он только обернулся и, заметив уже удаляющегося раба, негромко вздохнул: — Бедный Айто… Я забрал его, когда ему было пятнадцать, и всегда старался быть добрым к нему. Но, увы, бедняга принял мое сострадание за симпатию и влюбился, а я не способен ответить ему взаимностью. Кан только кивнул, медленно переводя взгляд с дверного проема на лицо Рэя и почти тут же провалился в янтарную глубину его глаз. Холодные пальцы скользнули по его щеке, Раймонд снова улыбнулся и только после этого медленно отстранился. — Пойдем в тепло, друг мой. Тут мы рискуем замерзнуть, несмотря на самые жаркие объятия. Остаток вечера Кан провел в каком-то странно-счастливом бреду, туманящем разум не хуже крепкого алкоголя. Раймонд не отпускал его от себя ни на шаг, оказывая всяческие знаки внимания и активно вовлекая в общие беседы. То и дело он чувствовал касание пальцев Рэя то на своем запястье, то на плече, то на спине. И точно так же чувствовал несколько ревнивых взглядов, смотрящих на него с досадой и гневом: миловидный покинутый Раймондом простолюдин, смуглокожий аристократ, мгновение назад весело шутивший в своей компании, мужчина с золотыми заколками в волосах… Впрочем, был еще один взгляд — пронзительно-насмешливый взгляд карих глаз Аделин Салаи.
