Глава 8
11 декабря 2016 г., 15:23
Сидя в темной комнате, подсвеченной одним-единственным бледным фонариком над кроватью, сложно было разобрать, где именно находишься, а толстые стены помещения не пропускали посторонних звуков, и легко было вообразить, что за дверью ничего нет. Можно было включить больше света, но маг не хотел.
Кан бы так и сидел в своем воображаемом «нигде», если бы не потребности тела, периодически выгоняющие его за пределы выделенной магу комнаты в Доме Радости.
После побега из особняка Салаи прошло уже больше недели. Раймонд позвонил через пару дней после памятного вечера и поинтересовался, когда Кантайр вернется, но он отговорился делами, на замечание же Рэя по поводу уроков фехтования попросил вычесть пропущенное время из его жалования. А потом Кан и вовсе запретил демону в эмофоне принимать какие-либо звонки, кроме экстренных, связанных с возможным Прорывом.
Он чувствовал себя невероятно плохо. Его то охватывала злость, сменяющаяся жгучей обидой, то поднимало голову самоуничижение. Все это чередовалось с периодами какой-то эмоциональной пустоты и безразличия, и Кан ощущал зияющую сквозную дыру там, где у нормальных людей находилась грудная клетка.
А еще, перебирая свои вещи в поисках чего-нибудь пишущего (большая часть его блокнотов осталась в гостевом домике) Кантайр наткнулся на тщательно завернутый в платок и спрятанный от посторонних глаз подарок эльфа. И понял, что ему попросту не хватит сил выбросить золотистый кулон. Вместо этого он гладил подвеску, к которой приобрел симпатичный синий шнурок, сжимал в ладони и, дождавшись очередного жжения в горле и под глазами, убрал подарок подальше.
Лучше не становилось. Будь у Кана возможность, он бы уже ушел в лес, сражаться с демонами и превозмогать силы природы, но за стенами выла вьюга, а холода северной Юнии выстуживали все мысли о походах.
Он долго не решался обратиться к Мэделин. Слишком часто он зависел от вампирши, чтобы снова просить её помощи. Для уязвленной гордости это было равносильно признанию в неспособности справиться с собственной жизнью.
Хозяйка Дома Радости если и знала о его проблемах, то виду не подавала и ни на разговор, ни на секс не звала.
Наконец, устав от бесплодных приступов самоуничижения, Кан направился к знакомой комнате.
Мэделин приняла его сразу же, участливо спросив о причинах столь плачевного состояния. До последнего момента он не знал, стоит ли делиться с ней своими переживаниями, но её внимание было столь спокойным и деликатным одновременно, что даже подраненная самооценка не нашла к чему придраться.
Тем не менее, плюхнувшись на знакомую мягкую кровать, Кантайр какое-то время молчал, комкая в руке край покрывала.
Вампирша ждала, не выказывая раздражения или нетерпения.
Рассказ начинался с трудом. Будто преодолевая внутреннее сопротивление, Кан описывал события последнего месяца, начиная с Нового Года. Мэделин слушала, внимательно глядя на его лицо, вынуждая того опускать взгляд. Самому себе Кантайр казался нелепым и глупым. Он ждал, что вот-вот вампирша подтвердит это. На самом деле, он этого даже хотел.
Это сделало бы мир гораздо понятнее и проще — с ним играли, а он, дурак, влюбился.
Но хозяйка Дома молчала, и наконец, негромко выдохнув, Кан закончил историю отрывистым:
— Лелл, эльф, влюблен в Рэя, а я… Я не знаю, видимо, какой-то эксперимент.
— С чего ты взял? — наконец подала голос Мэделин, заставив вздрогнуть от неожиданности.
Кан удивленно моргнул, уставившись на утопающую в мягком белом кружеве халата вампиршу, как будто увидел впервые.
— Ты что, меня не слушала? — уязвленно спросил он. — Эльф сам сказал, что он любит Рэя.
— Это точная цитата? Ты повторил его слова без искажений? — все так же спокойно произнесла она.
Подумав, Кан кивнул:
— Да, «я люблю Рэя», слово в слово.
— А он раньше хоть раз называл так своего хозяина?
Дочь ночи продолжала валяться на кровати. Черные волосы разметались как гибкие щупальца, извиваясь среди холмов подушек. Кана поражало, как она умудрялась выглядеть заинтересованной и безразличной одновременно.
— Но, раз ты решил, что им замечательно, то конечно, не возвращайся, — произнесла Мэделин, с усмешкой глядя на него.
— Что значит, я решил? Он сам сказал!
— Так и сказал? «Уходи, жалкий смертный, я играл с тобой, а мне здесь хорошо и я счастлив»?
— Нет, конечно, — буркнул Кан, вспоминая, каким счастливым выглядел Лелл, когда они жили вместе. — Но он пришел к Раймонду по доброй воле…
Чем дальше, тем больше он чувствовал себя идиотом.
— Он мог бы хотя бы сказать, что я не прав! Возразить! Я бы точно стал! И уж точно бы не ответил того, что не является правдой.
Честно говоря, пока насмешливо-загадочное всезнайство вампирши его больше злило, чем помогало. Кан уже ловил себя на желании всплеснуть руками, встать и уйти. И опять забиться в комнату, оставаясь наедине с тяжелыми мыслями.
Каждый такой мозгоспасительный диалог с Мэделин походил на удаление воспалившейся занозы — надрез, болезненные ковыряния для нахождения острой проблемы, выдавливание гноя, обработка чем-то обеззараживающим и жгучим… А потом вампирша могла даже подуть на ранку.
Однако дочь ночи не часто баловала такими подробными разборами. Эта мысль отвлекла от собственных переживаний, пробудив слабое любопытство:
— Зачем ты мне все это говоришь? Ты же вроде бы не вмешиваешься в дела клиентов.
— Я предпочитаю, — Мэделин выделила это слово, — не вмешиваться. Особенно, если не вижу в этом никакой выгоды. Но никто не обязывал меня быть безмолвной наблюдательницей. Ты бы сам мог вспомнить, что в твоей жизни я сыграла роль несколько большую, нежели просто хорошая слушательница.
— С Ракель ты мне не помогала, — все еще нахмурившись, уточнил Кан, но встретил лишь легкое пожимание плечами, приведшее в движение волны кружев тонкой рубашки.
— Она же не эльф, — и прежде чем он успел спросить, в чем разница, Мэделин сама продолжила, экономя время на очевидных фразах. — У нас, детей ночи, особые отношения с этим видом. Можно сказать, мы их обожаем. Как вы люди можете любить милейших котят и вкуснейший стейк одновременно. Они единственные, кроме нас, кто освоил путешествия между мирами. Но, если мы основываем колонии и процветаем, то эльфы мечутся, как опавшая листва, и постепенно вымирают. За это мы ценим их еще больше.
— И именно поэтому ты так заинтересована в этой истории? Ты заочно хорошо к нему относишься и хочешь помочь, — не скрывая скептицизма, спросил Кантайр.
— Не волнуйся, Койну, — вампирша тихо рассмеялась и, сжав край рубашки Кана, подтянула его к себе. — Тебя я тоже нахожу весьма милым. Хоть порой и излишне суматошным.
Прохладная ладонь хозяйки Дома Радости без стеснения забралась под ткань, прижимаясь к теплой спине. Это тоже было привычно и знакомо. Вампиры обожали спать в обнимку со смертными или просто согреваться об их кожу. Это еще больше сближало детей ночи и кошек. Пушистые животные тоже любили тепло.
— Но отчасти ты прав. Что ты вообще знаешь об эльфах?
Этот вопрос заставил задуматься. Честно говоря, он почти ничего и не знал об этом народе, да и не откуда было узнать — бессмертные певцы не горели желанием общаться с людьми.
— Почти ничего, кроме того, что успел узнать от Лелла и баллады о страннице Циаль, — Кан усмехнулся, но лицо Мэделин, при упоминании последнего приобрело какое-то странное выражение. — Что? Каждый уважающий себя бард ее знает. Готов поспорить, что там нет и слова правды.
Вампирша вздохнула, и при обычно тихом дыхании дочери ночи, этот жест можно было считать высочайшим проявлением эмоций.
— Правды там куда больше, чем ты думаешь. Но финал совсем иной.
— Иной? — Кан негромко хмыкнул, откидываясь назад и упираясь ладонями в кровать. Кисти тут же «утонули» в мягких покрывале и одеялах. — Я знаю как минимум два варианта финала.
Баллада про эльфийскую странницу была крайне популярной. На основании ее уличные артисты ставили пьесы, а в любом питейном заведении влюбленные парочки при деньгах рано или поздно начинали требовать у местного музыканта именно эту песню. В голове тут же сплелись знакомые слова:
«У Циаль золотые косы и глаза, что озер синее. Но любовь к ней пришла без спроса, жить с ней странница не умеет…»
В незамысловатых напевных строках рассказывалось о том, как любопытная эльфийка, манимая дальними странами, покинула свой остров и отправилась путешествовать. Однажды она столкнулась в лесу с юным магом, который сражался с демоном, помогла смертному победить и хотела было уйти, но тот был слишком слаб и мог умереть, оставшись один.
Циаль отнесла раненого в его лесной домик, долгое время выхаживала, постепенно привыкая к смертному, пока, наконец, не полюбила. Какое-то время эльфийка и человек жили душа в душу, а потом Циаль затосковала по родине. Она отправилась обратно на свой остров, обещая вернуться через два месяца.
«Ты дождись меня, мой любимый, я вернусь на исходе лета. И огнем, что с тобой зажгли мы, буду я вдалеке согрета…»
Но когда Циаль вернулась, маг был в своем домике не один. Возле него на лавке сидела чернокудрая смертная.
— И какие же версии знаешь ты? — поинтересовалась Мэделин, глядя на собеседника снизу вверх.
— Ну, в первой версии Циаль убегает и долгое время гуляет по лесам, рассуждая о смерти. Но когда она становится совсем слаба, маг находит ее, слезно просит прощения и говорит, что никогда никого не любил так сильно. Вторая же более жестокая — Циаль выслеживает и убивает смертную, которая околдовала ее возлюбленного, с него спадают чары, а потом они живут долго и счастливо.
— А ты никогда не слышал такого финала? — сощурилась вампирша. — От горя Циаль спела песню, перенесшую её в случайное место, которым по счастью или несчастью оказалась долина, укутанная туманами. Умирающую от предательства любимого эльфийку нашли местные обитатели — красный клан вампиров. И пока та еще не угасла от тоски, они решили поделиться своей необычной добычей. Они собрали большой праздник, на который пригласили всех самых могущественных вампиров иных кланов. А в конце Циаль вывели на середину зала и, как принято на таких мероприятиях, когтями и магией разорвали на части так, чтобы кровь забрызгала всех присутствующих.
— Никогда не слышал такого варианта песни, — пробормотал Кан, невольно дернувшись. Воображение быстро нарисовало весьма яркую кровавую картину, от которой тут же захотелось избавиться. — Да и вряд ли кто-то стал бы такую петь.
— Разумеется. Смертные обожают мечтать о том, чтобы их любили искренне и вечно, и чтобы любовь эта не тускнела со временем. Вот только мало кто может справиться с такой мечтой, ставшей реальностью.
— А откуда ты вообще знаешь про этот третий финал?
— Я была там, — тут же отозвалась Мэделин и, протянув руку, провела когтями по нескрытой волосами шее Кана, оттягивая воротник. — На этом празднике.
По коже пробежал холодок. Он предпочитал не вспоминать о том, что очаровательная и терпеливая хозяйка Дома принадлежит к виду, привыкшему есть других разумных существ. И та имела скверную привычку напоминать об этом в самой неожиданной и неприятной форме.
— И ты, — Кан нервно сглотнул, прилагая усилия, чтобы не отодвинуться от когтистой руки, — тоже пила её кровь?
— Конечно, — легко произнесла Мэделин, усмехаясь. — Спасти её не мог никто, да и невежливо отказываться от угощения. Но сейчас речь не о моем прошлом.
Тяжело выдохнув, Кан взъерошил волосы, пытаясь вытряхнуть из головы кровавый образ. Вряд ли запугивание было основной целью рассказа вампирши. Она явно хотела сказать что-то другое.
— Ты пыталась показать мне, что все легенды врут? Так это я и сам знал. На своей шкуре проверил.
Приподнявшись, дочь ночи коротко щелкнула его по носу, слегка оцарапав самый кончик.
— Для человека ты очень милый, Койну, но иногда твой эгоцентризм меня раздражает. Твоя вера в легенды тут ни при чем. Я хотела сказать, что ты ничего не знаешь об эльфе. И ничего не понимаешь в его мотивах, хоть и тешишь себя иллюзией всезнания.
Кан снова негромко вздохнул и потер оцарапанный нос. Поврежденная кожа слегка щипала и чесалась, а на пальцах остались бледные красноватые разводы.
— Неправда, кое-что я знаю. Я же пытался понять его и сблизиться с ним. Но тут… Что-то действительно странное. Наверное, действительно стоит попробовать еще раз поговорить с Леллом, — вампирша легко кивнула, снова падая на подушки. — Но я не знаю… Вдруг он попросту подтвердит мои опасения? И я буду выглядеть, как дурак, не понявший с первого раза.
— Ты снова пытаешься замкнуть мир на себе и своем уязвленном самолюбии. Хочешь дальше сидеть и страдать? Ты беспрепятственно занимался этим всю текущую неделю. Но если хочешь что-то понять — иди и поговори с ним. Только не начинай со скучного диалога о том, какой ты непонятый страдалец.
— И с чего же тогда мне начать?
— А что ты хочешь, когда вспоминаешь о нем? — спросила Мэделин, приподнимаясь и ненавязчиво садясь за спиной.
Воспитание и порядочность требовали ответить «поговорить», но бушующие эмоции нашептывали совсем другие идеи. Он злился на Лелла и не мог так просто простить его молчание в ответ на обвинения, его «я люблю Рэя». Сначала эти воспоминания вызывали только боль, но постепенно она сменялась закипающей яростью. Какого демона, после всего, что Кан для него сделал, эльф поступил с ним так?!
При этой мысли кулаки непроизвольно сжались до побелевших костяшек.
— Мне хочется схватить его и впечатать в стену, — честно признался он. — Чтобы хоть на секунду ему было так же больно, как мне.
Мэделин тихо хмыкнула. Кан знал, что она не станет осуждать его и называть чудовищем. С этим он и сам замечательно справлялся. Кан ощущал свою злость неправильной, но не мог так просто простить и отпустить, за что обвинял себя… и от этого злился еще больше.
— Не пытайся подавлять свои эмоции, — прохладные даже сквозь ткань руки вампирши опустились на плечи.
— Ты предлагаешь мне его ударить? — огрызнулся Кан.
— Нет, я вообще считаю насилие плохим методом взаимоотношений, — промурлыкала дочь ночи, приближаясь губами к шее. — Сейчас ты немного успокоишься, и я поделюсь с тобой своими идеями.
Он не успел потребовать рассказать ему все прямо сейчас — легкое касание губ вампирши сменилось острыми клыками, легко пронзившими кожу. Короткая вспышка боли превратилась в волну экстатического наслаждения, выбрасывая так и не успевшего ничего ответить Кантайра из реальности.
***
Январь продолжал «радовать» холодом, порывистым ветром и снегопадом. Хорошо хоть был еще день — закатившееся за горизонт светило, и так почти невидимое в пурге, забирало с собой еще немного тепла, делая мороз совсем уж невыносимым. Кан нервничал. На самом деле он начал нервничать еще с того момента, как выбрался из мабиля в Кочиаге, тут же получив ледяным ветром в лицо. С каждым шагом, сопровождаемым скрипом свежего снега, он тревожился все больше, а уж у дверей особняка Раймонда эмоции чуть было не взяли над ним верх окончательно. Явиться с выяснениями при наличии в доме хозяина Кан не рискнул, поэтому пришлось выжидать еще несколько дней, пока Рэй не отправится по каким-то важным делам в небольшой городок в дне пути от Вашты. О факте отъезда ему рассказала лично Мэделин, и он не собирался думать о том, как она это узнала. Впрочем, Кан позвонил Раймонду и сам — тот был крайне рад его слышать, порадовался счастливому завершению дел и очень хотел увидеться по своему возвращению. За время отсутствия Кантайра в особняке ничего не поменялось. Он поднялся по знакомым ступенькам, подошел к плотной двери, протянул руку, чтобы постучать… и отдернул ее, будто обжегшись. Кан все еще не знал, чего желает больше — увидеть эльфа и сжать его в объятиях или наорать с порога о том, кто он после того, что сделал. Наконец, кое-как справившись с эмоциями, Кан постучал в деревянное полотно. Долгое время за стеной было тихо — ему даже пришлось еще раз повторить свое действие, — потом раздался шелест ткани. — Это… я, — глухо и с небольшой паузой проговорил он, после чего что-то знакомо торопливо зашуршало в замке, и дверь медленно отворилась. Кан долго готовил слова и действия к этому моменту. Но они все вылетели из головы, стоило ему увидеть эльфа. Тот был все так же волшебно красив, а глаза смотрели с непроницаемо-странным выражением, но выглядел Эйлелл так, будто его поразила тяжелая болезнь. И без того светлая кожа побледнела почти до прозрачности, напоминая вампирскую, синева глаз выцвела до светло-голубого. Даже золотые волосы потускнели, свисая крупными прядями, как высохшие стебли плюща. Вид Лелла на время подавил бушевавшую злость, сменив её тревогой, подкрашенной неожиданной вспышкой нежности. Ничего не говоря, Кантайр сделал пару шагов вперед, обнимая не сопротивляющегося эльфа за пояс, а затем, не давая себе опомниться, резко притянул за шею и поцеловал страстно, даже агрессивно, давая волю своим желаниям. Сердце колотилось как бешеное. Он почувствовал, как замер и напрягся Лелл, и это было самым красноречивым отказом от тихого и замкнутого существа… Но ровно за миг до того, как Кантайр, устыдившись своей резкости, собирался сам отпустить эльфа, тот неожиданно «ожил». Теплые руки обвили его, прижимая к телу эльфа с неожиданной силой. Разомкнув губы, Эйлелл ответил на поцелуй с таким жаром и страстью, что настала очередь Кана опешить, удивленно распахнув глаза. Впрочем, потрясение продлилось не дольше пары секунд — яркие эмоции, усиленные близостью Лелла, жаждали вырваться наружу. Прервав поцелуй, Кан прижался губами к светлой коже над ключицей и отстранился, только оставив красный след. Эльф тихо выдохнул, сжимая пальцы на его плечах. Кровь шумела в ушах, разгоняя тепло по телу — Кану моментально стало жарко в своей толстой подбитой мехом куртке. Еще раз сжав Лелла в объятиях, Кантайр, отпустил его и уверенно толкнул к стене. Торопливо расстегивая пуговицы своей верхней одежды, все еще холодной, в россыпи капель растаявшего снега, Кан шагнул следом, оказываясь вплотную, и тут же ощутимо вжал эльфа в каменную кладку. Руки скользили по знакомому телу, сминая и царапая. Пальцы поспешно забрались под ткань халата, ощущая тепло мягкой кожи и, наконец, недовольно рванули туго стянутый пояс, вынуждая Лелла прижаться еще плотнее. Уловив направление действий, эльф сам ловко распустил узел, одним движением стряхивая скудную одежду с плеч. Теперь он стоял совершенно обнаженным, вырисовываясь бледным силуэтом на фоне серого камня, слабо подсвеченного рассеянным зимним солнцем. Прижатый к стене полностью одетым Каном, Лелл выглядел особенно уязвимым и хрупким, как изящная фарфоровая статуэтка. В голове тут же промелькнуло непрошеное сомнение – действительно ли эльф хочет продолжения, или он попросту вынуждает его подчиняться… Но тут, словно услышав мысли, Лелл сам потянулся к карману штанов Кана, тому, где он обычно носил фреслин, и уверенно достал розовый флакончик. Не до конца утихший гнев, непонимание, сострадание, восхищение, желание — все это перемешалось в голове, создавая какой-то безумный, гремучий коктейль, вытесняя страхи, сомнения и нерешительность. Сейчас было только обнаженное, отзывающееся на ласки тело. Уже наклонившись и проведя языком по тонкой коже ореола соска, Кантайр ощутил знакомый резкий вдох, сменившийся сильной дрожью. Он вскинул голову, встречаясь взглядами с Леллом — черные зрачки ожидаемо-быстро расползались на всю радужку, но за мгновение до этого, Кан успел заметить, что глазам эльфа вернулся знакомый глубокий сине-голубой цвет. Холод все явственнее напоминал о себе, вынуждая забраться под теплое шерстяное одеяло. Ледяной сквозняк, будто ждавший, когда Кантайр с Эйлеллом отвлекутся друг от друга, с утроенной силой выдувал тепло из влажного от пота тела. Только сейчас Кан заметил, что в башне действительно очень холодно, и тлеющий камин не сильно помогал согреться. Простыни оказались отсыревшими и так же не слишком теплыми, в отличие от Лелла, тут же прижавшегося к нему. Эльф все еще не сказал ни слова, и постепенно Кана начали охватывать сомнения, не сделал ли он только хуже. — Лелл, — начал он, и Лелл тут же опустил взгляд, внимательно всматриваясь в его лицо, — я не сделал тебе больно? На секунду на лице Эйлелла отразилось удивление, тут же сменившееся слабой облегченной улыбкой. — Нет. Мне понравилось. Тут настала очередь Кантайра удивляться: — Серьезно? Больше, чем обычно? Эльф кивнул, от чего он почувствовал себя несколько неуютно. — Если ты хотел более жесткого секса, мог бы раньше сказать, — неловко произнес Кан, отводя взгляд. Он не знал, как теперь перейти к основной теме разговора, а потому просто выпалил: — Ты правда любишь Рэя? Некоторое время висело тяжелое молчание. На этот раз Кантайр не торопил эльфа, давая ему время самому решить, как он хочет ответить. Наконец гнетущую тишину нарушило тихое и безразличное: — Не знаю. Кана будто что-то резко ткнуло под ребра, и он едва не выдал возмущенный вопль: «А кто будет знать?!», но сумел сдержаться, памятуя о словах Мэделин. — Но ты же сказал, что любишь его. Почему? — Ты велел мне. Я не понимал, чего ты хочешь, а потому сделал то, что приказывают, — вновь обесцветившимся до невыразительного спокойствия голосом произнес Эйлелл. Снова захотелось наорать на эльфа, на себя, на устроившего все это Раймонда… Но вместо этого Кан ласково погладил Лелла по волосам и аккуратно поправил загнувшийся угол одеяла, укрывая плечо бессмертного. Простыни постепенно согревались, и, хоть и оставались не менее сырыми, были уже хотя бы теплыми. За окном продолжал лететь снег, укрывающий белой пеленой безмолвия сад и пригород. Лелл снова замолчал, Кан тоже молчал, подбирая слова и мысленно подготавливая себя к неприятным ответам. Наконец, он снова решил нарушить тишину: — Хорошо, я попробую спросить по-другому. Что тебе в нем нравится? Может, внешность? Характер? Манера общения? Эльф покачал головой: — Ничего. — Тогда почему ты не можешь сказать, что не любишь его? — продолжал настаивать Кан. — Потому что я не могу оставить его, когда ему плохо, — легко ответил Лелл. — Мне его жаль. Я помню, каким он был когда-то, и что с ним сделали. Мне кажется, он погибнет без меня. Кан негромко выдохнул и, вытянув затекшую руку из-под головы, перевернулся на спину. Потолок облупился, потемнел, по некогда белой краске змеились трещины и лохматые лоскутки паутины. В мозгу тут же зашевелились мысли о Раймонде, побуждая желание поговорить о нем, узнать о его страданиях и невзгодах… Гнать от себя сочувствие оказалось задачей крайне непростой — Кан жил с постоянным желанием помочь кому-то более, по его мнению, несчастному, даже в ущерб себе, полагая, что этому кому-то нужнее. Но сейчас он пришел поговорить не о Раймонде и его настоящем и прошлом, будь оно хоть тысячу раз ужасным и несправедливым. Он пришел поговорить в первую очередь о себе, пусть это и было непросто. — А я? Что тебе нравится во мне? — мозг сформулировал вопрос в виде «тебе хоть что-то во мне нравится?», но Кан успел одернуть себя. — Твоя доброта, — без привычной заминки ответил Лелл. — Она удивляла меня еще с первой встречи в лесу. Кантайр неловко хмыкнул. Несмотря на все свое желание быть героем, он не чувствовал в себе особых моральных качеств. Ему всегда казалось, что он делает то же, что и все, а стоило бы больше. Но перебивать эльфа не стал. — Мне нравится твое терпение, твой голос и твои песни. Иногда они мне снятся. Ты, — Эйлелл невесомо выделил это местоимение, — мне часто снишься. И мне нравится секс с тобой. Особенно такой, как он был сейчас. Как и обычно после похвалы в свой адрес, Кану хотелось тут же развенчать все те плюсы, что назвал Лелл, сказать, что в этом нет ничего особенного, и в мире полно других, более добрых, терпеливых, талантливых… Он почувствовал, как вернулось жгучее чувство стыда. Ему не стоило тогда вот так вот вламываться, устраивать допрос на повышенных тонах и уходить в неизвестность. Стоило бы помнить, что Раймонд далеко не всегда говорит правду. — Прости меня, Лелл… Прости за то, что накричал на тебя той ночью, и что ушел, что думал только о себе. Я и сейчас веду себя эгоистично. Я даже не спросил, почему ты выглядишь так болезненно, хотя заметил это сразу. Эльф удивленно поднял брови, и Кантайр добавил: — Ты побледнел. Не только кожа, но и глаза, и волосы. Что с тобой случилось? — Не знаю, — медленно произнес Эйлелл. — Такого раньше не случалось. Пока тебя не было, я много спал. Почти все время. Мне казалось, что ты больше не вернешься. И я не хотел просыпаться. Пальцы бессмертного сжались в кулаки, а сердце забилось чаще, передавая тихую пульсацию. — Сны становились все реальнее. Мир терял краски… Неожиданно эльф наклонился, быстро целуя Кана. Не успел тот открыть рот для вопроса, как Лелл провел пальцами по его губам. — Хотел еще раз убедиться, что не сплю. — Не спишь, я здесь, — Кан то ли хмыкнул, то ли улыбнулся, снова обнимая его и прижимая к себе крепко, почти до боли. — И никогда тебя больше не оставлю. Что бы ни случилось. Обещаю.***
Свечи уютно горели, освещая небольшое пространство домика. За стенами мела вьюга, завывая, будто силясь выбить дверь. Последнее время Кан взял за привычку подпирать её стулом. Без этого жилище не казалось безопасным. А все из-за Раймонда. Весть о возвращении он воспринял с радостью, и Кан уже начал было снова волноваться о необходимости отказа. Но вместо этого тот начал вести себя странно. По меньшей мере. Все чаще Кантайр встречал своего нанимателя в обществе других мужчин, которым тот явно оказывал знаки внимания. Причем делалось это то случайно, то нарочито демонстративно. Сейчас это не беспокоило. Он был бы даже рад, если бы Рэй нашел себе другой интерес, а с ним остался друзьями. Но здравый смысл подсказал выдать ожидаемую реакцию. Итогом стала небольшая сцена ревности… спонтанно переросшая в феерический скандал. Кан сам не понял, как Рэй умудрился эмоционально втянуть его в ссору, едва не вынудив признаться в безразличии. Удержало только понимание, что после такого Кантайр будет выкинут за дверь навсегда. Зато о себе он узнал много нового и плохо забытого старого. Сколь ни старался Кан не принимать близко к сердцу слова Раймонда, они больно били по едва окрепшей самооценке. А припомнили ему все: и неспособность жить самому без помощи семьи, вампирши или Рэя, и неумение сделать первый шаг, и трусость в отношениях, и нерешительность, и наивность, и глупость. Из дома бывшего друга Кан вылетел побледневшим до цвета грязного снега. Уже домчавшись до стоянки мабилей, он вспомнил о своем обещании не бросать Лелла. Несколько дней Кан провел у вампирши, собирая мысли по кусочкам. И тогда же впервые всерьез задумался о краже. По всем законам эльф принадлежал Раймонду, но Кантайр не собирался оставлять бессмертного в той башне и сильно сомневался, что бывший друг согласится на продажу. Но идея не успела оформиться к тому моменту, как Рэй позвал его к себе якобы для возвращения ключей. На месте Кана ждало снисходительное примирение, стоило лишь пару раз попросить прощения с самым подавленным видом. Последнее даже играть не приходилось — настроение и так плавало где-то на уровне грунтовых вод. Раймонд же выглядел довольным, как кот, поймавший юркую мышь живьем. Таким Кан увидел его впервые, и за время короткой передышки и размышлений успел понять, что творилось бы с ним, будь он действительно безумно влюблен в Рэя. И ужаснуться. Вторую Ракель он бы точно не пережил. К счастью сегодня ночью Кан надеялся несколько подлатать свои измочаленные нервы. Раймонд снова отбыл по делам — с приходом сильных морозов и снегопадов его все чаще дергали по рабочим вопросам, и он частенько не успевал добраться до дома и ночевал в городе — и Кантайру удалось заранее запланировать встречу с эльфом, и на этот раз подготовиться к ней со всей ответственностью. Помятуя о том, что понравилось Леллу в прошлый раз, Кан обратился еще за парой советов к той же Мэделин. Вампирша была в восторге и несколько дней весьма активно демонстрировала варианты эротических игр на его же собственной шкуре. Ничего такого уж страшного с ним не делали, но порой он еле доползал до своей комнаты, падал на кровать и тут же засыпал. То, что Кан собирался предложить Леллу сегодня, пришлось по вкусу и ему самому. И, хоть Кантайр не тешил себя надеждой, что будет хоть вполовину так же искусен, как вампирша, он надеялся, что эльфу понравится. Тем более, что выглядел тот теперь гораздо лучше, чем тогда в башне. Странный недуг Эйлелла прошел так же быстро, как и появился, и оставалось только гадать, что это было. Воск медленно плавился в прозрачной емкости, подогреваемый небольшим огоньком переносной горелки, недалеко от нее лежало несколько мягких кисточек и аккуратно сложенный кусок ткани. Благодаря камину и свечам, в домике стало почти жарко, так что Кан, отпустив греющегося рядом Лелла, стянул с себя рубашку. Снег на длинных волосах давно превратился в капли воды, и он, подумав, стряхнул их, не дожидаясь, пока высохнут. — Ты как? Согрелся? — поинтересовался Кан, с улыбкой рассматривая своего позднего гостя. — Или еще поваляешься? — Ты хочешь, чтобы я поднялся? — спросил эльф, глядя снизу вверх. — Скорее, чтобы ты перевернулся на живот, — не успел он договорить, как Эйлелл выполнил его просьбу и уткнулся лбом в сложенные руки. Такая готовность подчиняться чужим желаниям вызвала очередную волну сочувствия, смешанную с нежностью. Глубоко вздохнув, Кан откинул одеяло и отвел в сторону густое покрывало золотых волос. Мягкие пряди заскользили по пальцам, оставляя ощущение прохлады. В свете свечей по ним плыли огненные блики, и казалось, что, если выпрямить небрежно распущенную гриву, можно будет увидеть собственное отражение. Прежде чем начать, Кан провел ладонью по спине Эйлелла от крестца до самой шеи, мельком коснувшись металла ошейника, в конце наклонившись и поцеловав её на границе роста волос. От этого действия эльф слегка вздрогнул, но не пошевелился. — Если будет неприятно — обязательно скажи мне, — прошептал он на ухо Леллу, осторожно прикусывая острый кончик. Ответный кивок был едва ощутим, но Кан заметил. Подхватив одну из свечей, стоящих на столике рядом, он аккуратно потрогал край, чувствуя, как легко проминается нагретая восковая стенка, а затем, вытянув свободную руку, уронил несколько прозрачных капель на запястье. Горячий воск действовал на кожу как острый перец на язык — приятно-бодрящим жжением, главное было регулировать жгучесть. Кантайр, подумав, повторил свое действие и довольно кивнул — самое то. Спина Лелла выглядела куда более захватывающим полотном, нежели собственное запястье, и он, на время созерцательно замерев, заставил себя помучиться ожиданием еще немного. Первая капля упала чуть левее четкой линии позвоночника, быстро застывая белым пятнышком, затем последовали вторая, третья, четвертая, пятая, создавая на светлой коже хаотичный узор, напоминающий рисунком разорванные бусы. Это было увлекательно. Кан едва заставил себя остановиться и на время отложить плачущий воском инструмент. Хоть он и попросил Эйлелла тут же говорить, если что не так, но помятуя об особенностях эльфа, не счел лишним спросить: — Как тебе? Эльф повел плечами, от чего восковые капли тут же отстали от кожи. — Приятно, — голос Эйлелла звучал приглушенно. Он продолжал лежать на животе, не поворачиваясь, и Кан решил, что это разрешение продолжить. Счистив остатки воска, он протер спину эльфа приготовленной тканью, и взялся за более увлекательный инструмент. Кан никогда не видел себя художником, но сейчас творческая натура рвалась наружу. Кисточка нырнула в расплавленный воск, тут же пропитываясь густой жидкостью. Улыбаясь собственным мыслям, он нарисовал на светлой коже кружок, который вскоре превратил в солнце. Рисовать такой быстро застывающей «краской» было неудобно, то и дело приходилось окунать кисть в стеклянную емкость, но это увлекало. Даже больше, чем просто капли. Вскоре на спине бессмертного не осталось ни одного чистого места. На время отложив кисть, Кан аккуратно счистил застывший воск и продолжил свое занятие. Рука скользила уже увереннее, линии застывали ровнее и плавнее, он так увлекся, что даже не заметил, как начал что-то негромко напевать себе под нос. Вот светлую спину расчертили кривоватые поперечные линии, на которых вскоре появились кружочки нот. Выводить мотив и в то же время отображать его на таком непривычном «листе» получалось как-то само собой. Эту песню сменила другая, но все же подобное «искусство» было не самым простым в исполнении. Требовалась другая идея. Кан на мгновение задумался, а потом снова взялся за кисть. Буквы выходили неровными, словно написанные рукой ребенка, но очертания ясно угадывались в стремительно белеющем воске: «К», «А», «Н». На полное имя места не хватило, да и звучало оно слишком официально, чтобы писать на спине обнаженного эльфа. А вот фамилия немного ниже вполне помещалась. Кисть прочертила кривую «Т», «Е», сдвоенную «Н»… Кантайр оценивающе посмотрел на полученную «картину», немного откинувшись назад, как заправский художник. И тут ему показалось, что надпись выглядит глупо даже среди кривых рисунков. Вдруг стало неловко, неудобно перед Леллом, но тот, к счастью, не мог этого видеть. Потянувшись, Кан собрался было счистить смущающие его буквы, но был остановлен тихим: — Подожди. Эльф повернул голову, стараясь не шевелить спиной. — Короткое имя? — сине-голубые глаза Эйлелла сощурились с непонятным выражением, от чего Кан ощутил себя еще более неловко. — Так ты понял? Извини, это получилось глупо, я не хотел… Оправдания были прерваны прикосновением теплой руки. От этого движения воск на спине эльфа потрескался, оставаясь бугристым узором. — Я был бы рад сохранить эту надпись. Быть твоим. Это было неожиданно. Настолько неожиданно, что Кан разом порастерял все слова, беспомощно открывая и закрывая рот, силясь выдавить хотя бы звук. Он не знал, что ответить, что сделать и что сказать. Безумно захотелось прямо сейчас сломать ошейник, превратить в смятый кусок металла, отшвырнуть подальше, как ядовитую змею… Кантайр смог только улыбнуться, опуская ладонь на трескающиеся буквы, не давая им ломаться дальше. Но Эйлелл сам поднялся, осыпая надпись кучкой белесых обломков. — Жаль это, — он провел рукой по ошейнику, — так просто не сбросить. — Лелл… — Кан все еще не знал, что сказать, поэтому выпалил то, что давно крутилось на языке. — Если бы я смог освободить тебя, ты бы убежал со мной? Эльф удивленно воззрился на него, будто ему предлагали прямо сейчас подарить звезду с неба. Но уже через секунду его лицо озарилось теплой улыбкой: — А ты бы меня освободил? — Конечно! — возмутился такому предположению Кан. — Неужели ты думаешь, что я стал бы держать тебя в рабстве? — Десятки людей до тебя стали, — задумчиво произнес Лелл. — Но ты действительно необычный человек. Да, я бы остался с тобой. Если бы мог, я бы остался с тобой сейчас и навсегда. — Ты уходишь? — удивленно встрепенулся Кан, оглядываясь на дверь. В ответ эльф улыбнулся шире, наклоняясь ближе и едва ощутимо касаясь губами его губ. Эйлелл не закрывал глаз, и Кан замер, утонув в бездонной синеве, подсвеченной огненными бликами свечей… — Прямо сейчас — нет, — прошептал Лелл, утягивая его за собой на кровать.
