I can't explain

Ближе к середине августа Чонгук проснулся рано утром (если не назвать это даже ночью), чуть больше, чем через два часа после того, как заснул, и сколько он ни ворочался, Морфей отказывался принимать его обратно в свои объятия. В окно ещё только пробивался блеклым свечением рассвет, а из соседней комнаты едва слышно доносились биты какой-то незнакомой Чону мелодии: наверное, Юнги опять не спал всю ночь. Когда Юнги не спал ночью, в двушке, которую они снимали, зарождалась какая-то странная атмосфера, в которой тишина незатейливо разбавлялась тихим даунтемпо или «ночным» хип-хопом. Чонгук не был уверен, что такое понятие вообще существовало когда-либо, но только из комнаты Юнги и только ночью можно было услышать такие неторопливые, тихие и действительно прекрасные тексты, которые периодически зачитывались хрипловатым голосом самого Мина. Если Юнги не спал ночью, Чонгук предпочитал сидеть в своей комнате, неторопливо глотая какую-нибудь алкогольную жидкость (хоть и обещал себе не злоупотреблять), и вслушиваться в то, что происходило за стеной. Минус таких ночей в том, что потом Юнги засыпал до самого вечера, оставляя Чонгука самостоятельно справляться со скукой. Это было терпимо, если были будни, когда Чон добрую половину дня проводил на подработке. Но в выходные он сходил с ума, каждые десять минут обновляя ленту и не находя ничего нового, а потом начиная смотреть какой-нибудь глупый фильм, который надоедал уже спустя четверть часа. Поэтому сейчас, открывая бутылку пива лежавшими на столе ключами, Чонгук заранее обдумывал, как будет коротать наступивший несколькими часами ранее день. И, как назло, в голову совершенно ничего не приходило. Он тихой поступью дошёл до окна и открыл его настежь, вдыхая прохладный ночной воздух в собственные лёгкие. Перед ним расстилался город — сонный и умиротворённый — под эгидой неравномерно тёмного неба с мерцающими пробоинами звёзд. Чону неожиданно захотелось расслабиться и закурить, хотя он и не курил никогда, и от этого чувства стало настолько странно, что он резко выдохнул и отошёл от окна, безвольно упав на незастеленную и немного жёсткую кровать. Внутри колотилось чувство того, что он прямо сейчас должен был сделать что-то, о чём безнадёжно забыл, и от этого становилось ещё более странно — так, что даже просто лежать становилось невозможно. Наверное, поэтому уже через десять минут Чонгук, растрёпанный, но всё же неплохо одетый, уверенно дёрнул за ручку входной двери, предупредив Юнги, что решил проветриться, и вышел из подъезда на безлюдную тихую улицу. Там в предрассветных сумерках всё казалось голубовато-синим, словно под воду опущенным, и Чон, не удержавшись, достал из заднего кармана джинсов телефон и сфотографировал, хоть и вышло всё равно не так, как хотелось бы. — Не спится? — раздался сбоку чей-то мелодичный бас. Чонгук дёрнулся, чуть не выронив телефон, и повернул голову к источнику звука: облокотившись о стену дома, ему улыбался парень, из-под капюшона прожигая насквозь взглядом карих глаз, полыхающих отражениями ещё горящих уличных фонарей. Чонгуку он показался знакомым, но вот ни имени, ни чего-либо ещё он вспомнить о нём не мог. — А я вот собаку выгуливаю, — не дожидаясь ответа на ранее заданный вопрос, сказал парень, в подтверждение своих слов кивком головы указывая на белую акита-ину, затаившуюся под деревом во дворе. — Я Ким Тэхён, кстати. — Он улыбнулся, выпрямился и подошёл ближе к Чону. Тот напрягся и прохрипел: — Чонгук. Чон Чонгук. — Приятно познакомиться, Чонгуги. Брюнет как-то даже немного ощетинился, услышав такое обращение, однако тактично промолчал. — Прости. Не прими за невежество, — тут же исправился Ким, всё же заметив его негодование. — Я подумал, будет проще общаться, если мы будем разговаривать неформально. Ну, знаешь, как друзья. Чон смягчился и согласно кивнул. Фонари погасли (глаза Тэхёна по-прежнему светились задорно и ярко). Парень обошёл брюнета и сел на скамейку, в то время как тому стало нестерпимо неловко: он не знал, стоит ли ему сесть рядом или просто уйти куда-нибудь, сделав вид, что выходил из дома с какой-то заранее поставленной целью, но Тэхён его опередил, предложив присесть рядом. А потом, примерно спустя минуту неловкого (как казалось Чонгуку) молчания, парень заговорил. О чём-то отвлечённом, вроде того, что летом так сложно засыпать вовремя, или о том, как скучно жить одному (Чон не мог знать об этом точно, но был уверен, что понимал), о том, что скоро осень и он смертельно боится не пережить последний курс, и о том, что собаку зовут Чери-сан. Он рассказывал о себе, отвлекаясь на разные истории, пережитые им в жизни; Тэхён говорил много и невпопад, а брюнет постепенно расслаблялся под убаюкивающим воздействием его бархатного голоса. Чонгук думал, что, в общем-то, неплохо бывает иногда выбраться из своего уютного логова, чтобы совершенно случайно найти нового друга. Хотя едва ли он мог назвать Тэхёна другом, учитывая то, что знакомы они были совсем недолго, но Ким явно умел располагать к себе людей. И Чонгука в том числе. В определённый момент он даже словил себя на том, что и сам начал рассказывать что-то, хотя и считал, что для него это, пожалуй, совсем несвойственно. Опомнился он, когда первый яркий луч солнца выглянул из-за забора поросшего железобетонными постройками горизонта. Пёс лежал у ног разговорчивого хёна и, наверное, давно уснул. Ким снял капюшон, и его высветленные волосы заискрились чистейшим золотом, отсвечивая собой солнце. Чонгука снова посетила навязчивая мысль, что где-то они уже встречались, но он решил на этом всё же не зацикливаться. Обменявшись номерами и на всякий случай логинами в kakaotalkʼе, оба парня разошлись по домам. Квартира встретила Чонгука тишиной, нарушаемой лишь ритмичным «тик-так», отстукиваемым часами, словно старым телетайпом. Из комнаты Юнги теперь не доносилась музыка, да и сам он стопроцентно спал, отчего было немного тоскливо даже. Чон переоделся в домашнюю одежду, устало рухнул на кровать и неожиданно для самого себя уснул.

***

Тэхён позвонил тем же вечером, начав разговор с ненавязчивого «привет, как дела?». Чонгук улыбнулся и вместо короткого «нормального» с ходу рассказал о том, чем занимался на протяжении дня, удивляясь тому, что теперь разговаривать с парнем было намного комфортнее, если сравнивать с тем же утром. Ким тоже рассказывал, и делал это намного интереснее, чем когда-либо получалось у Чона. Тэхён мог долго и красочно описывать пейзажи, в деталях рассказывать, как выглядели люди, которых он встречал, а ещё мог долго говорить о том, что… — …Чимин вообще очень хороший и весёлый. Если бы не он, я бы, наверное, умер давно. Он всегда бывает рядом, если нужно, и делает всегда то, что нужно, и так, как нужно. Чимин потрясающий, — в голосе блондина звучало неприкрытое восхищение, и Чонгук нахмурился, покрывая сплошным слоем грифеля аккуратные, симметричные и почти что живые глаза, которые тщательно вырисовывал всё то время, что разговаривал с Тэхёном. А ещё в голове у Чона определённо точно всплывал чей-то образ, когда разговор заходил о Чимине, но образ этот был неясным и переменчивым. И это странное чувство настолько его злило, что он совсем отвлёкся от разговора, пытаясь вспомнить, откуда всё это может быть ему знакомым. — ...Эй, ты меня слушаешь? — Что? — рассеянно переспросил Чон, переворачивая страницу тетради и начиная рисовать что-то новое. — Прости, я отвлёкся. — Эйщ, чёрт бы тебя, — раздосадованно пробасил Тэ. — Я не хочу ещё раз всё пересказывать. — Прости, — вновь виновато повторил брюнет. — О чём ты говорил? — Не важно. Я пойду, наверное, спать. Ты тоже не задерживайся: ты говорил, что у тебя вроде подработка завтра, так что умывайся и ложись, — шутливо-приказным тоном произнесли по ту сторону телефонной трубки, на что Чонгук лишь усмехнулся. — Я наберу завтра, ладно? — Конечно. Спокойной ночи, хён. Из раскрытого настежь окна почему-то веяло теперь уже осенней прохладой, отчего Чон ёжился, натягивая рукава толстовки до самых кончиков пальцев. На столе перед ним лежал карандаш со стёртым под корень грифелем и тонкая тетрадь с по-новой аккуратно выведенными линиями, формировавшими глаза — большие и удивительно живые. Как глаза Тэхёна тем утром, с вкраплениями отражений звёзд и фонарей. Чонгук вспомнил о Чимине и почему-то резко захотел почувствовать, что может быть хоть в чём-то лучше него. Внутри какая-то беспричинная детская обида назойливо вгрызалась в кости. Что-то похожее он уже чувствовал, в детстве, когда хотел стать президентом, и каждый раз, когда какой-нибудь другой маленький наивный мальчик говорил, что тоже мечтает им стать, Чон обижался, искренне негодуя, мол, президент должен быть только один, а значит и мечта такая должна быть только у него. Брюнет рассмеялся собственной глупости (бред какой, ведь ситуации совершенно разные), а потом сам себе произнёс: — Не обязательно ведь быть всегда и во всём лучшим, да? А потом вырвал лист и бросил в урну, тут же улёгшись спать.