I can't explain

Утро началось ближе к вечеру, с крепкого, ядрёного успокоительного в крови. Водка, кажется. Показания ртути в градуснике упали до тридцати восьми и пяти, но в этой самой ртути Чонгуку по-прежнему хотелось утонуть. Захлебнуться. Похлеще любого успокоительного будет. Чонгук думал, что всё это — последствия осенней хандры, авитаминоза или сильной простуды. Или того, что все его друзья неожиданно оказались геями, с этим их грёбаным любовным треугольником. А может, дело было даже в том, что сам Чонгук ни разу не влюблялся, да и друзей не привык делить с кем-либо. Когда хуёво, нужно с этим разбираться, только вот как, если непонятно вообще ни черта? А ещё он утреннюю прогулку, успевшую стать традицией, безбожно проспал, а потом так по-детски надеялся на то, что Тэхён хотя бы позвонит и спросит, всё ли в порядке, что даже не понял, как так произошло, когда его, чонгуковы, пальцы сами набрали уже почти заученный наизусть номер. — Привет, Чонгуги, — тут же раздалось по ту сторону телефонной линии. И от этого глубокого баритона брюнету резко захотелось протрезветь, чтобы не опьянеть совсем окончательно. — Сегодня утром ты проспал? Чон открыл рот, силясь что-то сказать, но лишь зашёлся в приступе сильного, мерзкого кашля, а потом вымученно прохрипел: — Ага. На том конце провода повисла гудящая тишина длиной секунд в десять, и Чонгук даже успел испугаться и проверить, не сбросил ли он ненароком вызов, когда Ким всё же произнёс раздосадованно: — Заболел? — Да, — честно ответил Чон. — Сильно? — Вроде нет, — и на этот раз всё же соврал. — Мне прийти? Могу принести что-нибудь, если хочешь, — предложил Тэхён, и голос его звучал действительно обеспокоенно, отчего, казалось, даже монстрик внутри Чонгука млел и падал пузом кверху, прося погладить ему брюшко. Чонгук задумался, разрываясь между двумя полюсами, где с одной стороны — он (а Тэхёна он увидеть хотел едва ли не больше, чем перенестись на несколько месяцев назад, когда всё в его жизни было хорошо и спокойно), а с другой стороны — ёбаные Пак Чимин и Мин Юнги, которых самому Тэхёну совсем нежелательно было бы видеть вместе. И, наверное, впервые в жизни Чонгук решил забыть о том, что он эгоист, хотя бы ненадолго, и ответил: — Спасибо, не стоит. Я в порядке, правда, — а голос его был хриплый, почти что сорванный. Тэхён усмехнулся: — Где-то я это уже слышал. Значит, всё ещё хуже, чем я думал, да? И у Чонгука внутри всё замерло, как за секунду до взрыва, а на глаза снова навернулись слёзы (его лихорадило, температурило — ему можно), и где-то в промежутке между всхлипами он всё же не выдерживает, вспоминает, что он эгоист, и хрипло произносит: — Приходи.

***

За окном осень сбавляла обороты своей октябрьской истерики, а ветер дул теперь разве что из щели под дверью чонгуковой комнаты, отчего выходить было даже как-то страшно. Он не удивился бы, если бы за дверью, когда он её откроет, оказалось совершенно другое, незнакомое ему место, как в «Ходячем замке Хаула», где над длинным пустым полем в пасмурном грозовом небе парили бы огромные дирижабли, сбрасывающие тяжёлые снаряды со взрывчатым порохом прямо ему на голову. Однако, когда дверной звонок противно зажужжал, проникая в подкорку мозга, Чон всё же дёрнул за ручку и вышел. Там — пустынный коридор и затишье, которое отнюдь не вызывало доверия. Входная дверь открылась со скрипом, являя взору Чонгука яркую, беззаботную улыбку Тэхёна, при взгляде на которую безнадёжно хотелось улыбаться самому. Он без приглашения прошёл в квартиру (и пусть, Чонгук не против), с ходу протягивая брюнету огромный белый пакет, в котором покоилась целая куча лекарств и самых разных фруктов (что удивительно — в Корее фрукты стоили дорого). — И давно ты залёг? Как себя чувствуешь? Температура есть? — тут же завалил Чона вопросами Ким, стягивая с ног поношенные выцветшие кеды. Не зная, на какой из вопросов стоит отвечать, Чонгук начал по порядку: — Простудился уже давно, температура поднялась вчера, сейчас где-то в районе тридцати восьми, чувствую себя намного лучше. — Он улыбнулся — широко и искренне — и повёл парня в свою комнату, пока не грянул гром. Но не успел. — ТэТэ? — из комнаты Юнги выскочил радостный Чимин, набрасываясь на друга с объятиями. Тот ошалело отшатнулся, удивлённо расширив глаза. — Давно не виделись, Тэхённи. — Что ты тут делаешь, ЧимЧим? — Ким неуверенно обвил руками шатена в ответных объятиях, пока внутренний монстрик Чонгука прогрызал себе путь куда-то к глотке, вызывая то ли слабые рвотные позывы, то ли желание задохнуться. — Я тут у Юнги. Помнишь, я рассказывал тебе о Юнги? — Пак оживлённо указал на Мина, застывшего в дверном проёме собственной комнаты в одних домашних штанах. Тот махнул ему рукой в знак приветствия. Взгляд Кима потускнел, становясь таким же, каким был утром днём ранее, но он ответил кивком головы и снова посмотрел на Чимина. — Да, помню. И надолго ты здесь? — Ну, — шатен на пару секунд задумался, — думаю, поживу здесь ещё пару дней. А что? Тэхён, казалось, забыл как дышать. И моргать. И вообще жить. Да и вовсе не помнил, что время идёт, невзирая на то, что в его маленькой внутренней вселенной всё замерло и отмирать совсем не хотело. — Ничего, — ответил за него Чонгук, хватая за тонкое запястье и всё же утаскивая к себе в комнату. — Поговорите позже, ладно? Чон захлопнул за ними дверь, тут же усаживая Кима на свою кровать и садясь рядом, вслед слыша обиженное «фу, почему он такой злой?», хотя его это и не беспокоило совсем. Куда больше его волновало то, что у Тэхёна руки были совсем холодные, словно изо льда сделанные, а потому он сжал их между своими ладонями, пытаясь хоть как-то согреть, и виновато прошептал: — Извини. Я поэтому сначала не хотел, чтобы ты приходил. Тэхён ожил, встрепенулся и улыбнулся вымученно: — Всё в порядке. Рано или поздно это должно было произойти. Ты вообще как? Хочешь кушать? Чонгук открыл рот, хотел сказать, что всё не в порядке, и Тэхёну, наверное, стало бы проще, расскажи он Чонгуку то, что пытался скрыть за ответными вопросами. Но он лишь отрицательно покачал головой и тихо произнёс: — Нет. Не хочу. А потом понял, что после такого и говорить-то не о чем. А ещё понял, что сейчас тэхёновы руки в его руках — их первый прямой тактильный контакт. А ещё он впервые был к блондину так близко, что мог почувствовать его запах — цитрусовый, свежий и какой-то осенний, и тёплый и холодный одновременно. Тэхён наконец отлепил взгляд от пола, посмотрел Чонгуку прямо в глаза с какой-то слабой, неуверенной решительностью, а потом подался вперёд, прилипая своими губами к его губам. Чон удивлённо сжал его руки, но всё же прикрыл глаза и неуверенно приоткрыл рот, обхватывая губами сухую и местами обкусанную нижнюю губу Кима. Тот целовался всё с той же неуверенной решительностью, больше похожую на отчаяние или обречённость, но всё же вырвал одну ладонь из тёплого убежища рук Чонгука, чтобы положить её ему на щёку, нежно поглаживая кожу подушечкой большого пальца. — Заразишься ведь, — прошептал брюнет, разорвав контакт скорее потому, что из-за насморка ему бы не хватило кислорода продолжать. — Плевать, — всхлипнул Ким, склоняясь к чужой груди и мелко подрагивая от накатывающей истерики. — Прости. — Чонгук положил одну ладонь на его дрожащую худую спину, успокаивающе поглаживая вдоль выпирающих позвонков, и повторял, как мантру: — Всё будет хорошо. Всё хорошо... А в собственной голове целый рой мыслей устраивал переполох, потому что целоваться с Тэхёном было куда приятнее, чем с любой девушкой, хоть и губы у него были обкусанные и солёные от слёз. — Я знаю, Чонгуги. Знаю, что всё будет хорошо, — полушёпотом между всхлипов. — Но не сейчас. Прости, что я сейчас уйду. И спасибо тебе. Тэхён вытер слёзы, встал и быстрым шагом ушёл, оставив Чона обречённо смотреть ему вслед, сжимая руки в кулаки, чтобы хоть как-то сохранить остатки чужого тепла. Тэхён уходил всегда, когда появлялась возможность стать к нему хоть чуточку ближе, и от этого становилось как-то тоскливо.